Не остаётся сил закончить фразу. Тадеуш… он не заслужил такой несправедливости. Это она виновата… только она… потому что уже зашла слишком далеко.
И хочет зайти ещё дальше.
Астори двигает горлом, еле глотая воздух, и беспомощно разводит руками. Колени подкашиваются, и побледневший Тадеуш очень вовремя подхватывает её на руки, прижимает к себе, почти до боли сдавливает в судорожных трепетных объятиях и целует так, что становится трудно дышать и ополоумевшее сердце одичало стучит в груди. Астори уже не думает — кажется, она превратилась в сплошной оголённый нерв. Тадеуш отталкивает её к столу; она едва не спотыкается, цепляясь за его рубашку. Зарывается пальцами ему в волосы. Мимолётом касается губами уха, оборванно вздыхает, когда Тадеуш покрывает пылкими ласковыми поцелуями её шею и плечи.
Он не позволяет ей взять контроль. Он ведёт её, и Астори ощущает себя непривычно беспомощной, подчиняющейся — это чувство крепко спаяно в ней с чувством унижения и злости, — но заставляет себя расслабиться. Не думать. Тадеуш ей не навредит. Он предупредителен и мягок, напорист и уступчив, он отгадывает её желания с полувзгляда, равно умеет отдавать и брать.
Они целуются и пытаются одновременно расстегнуть друг другу рубашки. У них есть неделя… долгая блаженная неделя вдвоём.
Звонят в дверь. Астори и Тадеуш вздрагивают, испуганно переглядываются, и Тадеуш ругается себе под нос.
— Ужин принесли!
Он подбегает к двери, на ходу приводя в порядок волосы и затягивая галстук; Астори прячется в своём номере и бросается к зеркалу, вытирая смазавшуюся помаду. Через минуту служащий доставляет ужин и ей. Много мелких и глубоких тарелок, две бутылки торика, с десяток вилок и ложек разных размеров и огромное количество разнообразной еды — её бы хватило на четверых, а то и пятерых человек. Астори не знает, за что приняться. Пахнет вкусно, да и на вид аппетитно выглядит… Но с райвенлокской кухней она знакома ещё хуже, чем с эглертианской — проще говоря, чуть лучше, чем никак. Глаза разбегаются, а желудок заявляет о себе всё настойчивей.
После обеда в Дуакенском дворце, на котором она от волнения едва притронулась к изысканным блюдам, прошло достаточно времени.
Осторожно стучат во внутреннюю дверь.
— Входи!
Астори не поворачивается, когда Тадеуш появляется в номере, лишь говорит озабоченно:
— Тут столько всего, а я… ума не приложу, как это есть. Смешно, да?
Он целует её в затылок и шепчет, массируя усталые плечи:
— Пойдёмте ко мне. Я покажу вам… вы ведь не откажетесь со мной поужинать?
И они едят на кровати Тадеуша, обложившись тарелками и поставив бутылки на ночной столик: Астори обмакивает кусочки запечённой с грибами курицы в сладковато-острый соус, небрежно вытирает пальцы салфеткой и наполняет бокал, слегка перелив через край — на простыни расползается бордовое липкое пятно. Тадеуш ковыряет вилкой в салате и смеётся. Астори морщится, отпивает торик и осуждающе качает головой:
— Нехорошо смеяться над королевой. — Она отрывает кусочек сырника и, перегнувшись через ворох тарелок, кормит Тадеуша с рук. — Открывай рот… давай…
Он прихватывает губами её пальцы, и они оба улыбаются. Астори шутливо измазывает его щеку в клубничном креме, целует, едва не опрокинув бокал на кровать, и Тадеуш ласково придерживает её за подбородок. Остатки ужина раскладывают кое-как и убирают. Им уже не до того. Они даже не дают себе труда выключить свет.
Потом Астори читает вслух выдержки из газет, пока Тадеуш влюблённо гладит её плечи. На нём — домашняя мятая футболка и штаны, на ней — шёлковый пеньюар.
— Мы всё-таки пойдём на выставку?
— Если вы пожелаете… Микки забронирует для нас свободные билеты.
— Да. Я желаю. Мне очень интересно… постой, Микки?
Астори улыбается, приподняв брови. Тадеуш трётся лбом о её висок.
— Мы с ним знакомы давно… сдружились. Он зовёт меня Тедом.
Это намёк? Назови меня по имени, хотя бы единожды — назови, разреши мне обращаться к тебе «Астори» и «любимая», а не просто и безлико «вы» и «Ваше Величество»? Астори изнеможённо вздыхает. Он ведь знает правила… и она тоже.
Личное — недопустимо.
Астори отбрасывает свёрнутую газету в сторону.
— Я… я хочу снова увидеться с отцом. — Она спиной чувствует, как напрягается Тадеуш. — Как вернёмся, поеду в Аштон.
— Вы имеете в виду… вы же не…
— Да. Именно.
Он отстраняется, тревожно заглядывает ей в лицо.
— Вы ведь говорили, что больше не хотите с ним встречаться?
— Да, — с нажимом отвечает Астори, — да, говорила, но… но это не оставляет меня в покое. Мысли… о нас. Обо мне и о нём.
Она выдерживает паузу, надеясь, что Тадеуш договорит за неё, поддержит, поймёт, но он упорно не желает этого делать — недоумённо хмурится и встаёт с кровати.
— Ваше Величество, не нужно, не нужно! Я говорил, что не стоит ехать тогда, не стоит рассказывать ему о вашем родстве, но вы меня не послушались — так послушайтесь хотя бы сейчас! Если что-то пойдёт не так, погибнет всё, и даже я не сумею нас вытянуть!..
Астори ощетинивается.
— Меня не нужно вытягивать!
Но Тадеуш отмахивается: