— Прибей её! — остервенело вопит кто-то. — Пусть подохнет, тварь!
Её держат за локти. Астори распахивает глаза, ошалело озирается. В голове бешено колотится лишь одна мысль: только не в спину. Пожалуйста, не в спину. Она королева, она не даст пристрелить себя, как собаку.
Её дети…
— Нет, — раздаётся злорадный голос главного. — Подай сюда кого-нибудь из её щенков. Поцарапаем ему лапку.
Приволакивают плачущую Луану: лицо припухло, дулька растрепалась, во взгляде — страх загнанного оленёнка. Террорист щёлкает пистолетом.
Внутри Астори что-то ломается; она изо всех сил бросается вперёд, рвётся из хватки чужих рук, беснуется, вопит до кровавой пены на разбитых губах, дёргается, рыдает, воет. Её выворачивает. Тело пляшет в судорогах.
— Не надо! Они ведь дети! Они дети, не надо!..
Она не потеряет их. Нет. Никогда.
— Оставьте их, я умоляю! Пожалуйста! Пожалуйста!
Она ослабевает, она сходит с ума. Астори извивается в конвульсиях.
— Нет!..
Она всаживает каблук в ногу держащего её террориста; тот вскрикивает и от неожиданности выпускает её. Астори кидается к дочери, спотыкается и падает перед ней. Ярость и ужас придают ей сил. Она впивается зубами в руку — неважно, чью, эта рука угрожает её малышке. Астори рычит. Астори кусается. Астори взвизгивает.
Луана захлёбывается слезами; ей с дивана вторит Джоэль.
— Мамочка-а-а!..
Мамочку хватают и колотят. Астори пытается отбиваться, но тщетно. Пощёчина, зуботычина, пинок… Она уже почти не ощущает боли. Только голова дёргается из стороны в стороны от сыплющихся ударов.
— Ты её ухлопаешь сейчас, хорош!
Из неё прекращают выбивать воздух. Астори старается продышаться — не может. Сердце скручивает. Живи, живи… ты нужна своим детям. Ты королева.
Даже не смей умирать на радость этим сволочам.
Она касается пальцем вспухшей губы, пробует кровь. Поднимает дрожащий, исполненный ненависти взгляд, и в нём столько бессильного полоумного бешенства, что стоящий рядом террорист невольно испытывает облегчение от того, что у неё в руках нет пистолета.
Астори ненавидит Север.
Они перешли черту, отделяющую хрупкий мир от войны.
Едва она вернётся — а она вернётся — она истребит их всех, всех до единого, потому что они заслужили это. Они пошли против неё и её детей. Против всего Эглерта. Астори не простила им бунта на площади — и не простит сегодняшнего дня.
Бешеных собак пристреливают.
***
Тадеуш мерит шагами кабинет. На столе остывает четвёртая чашка кофе. Он рычит, тяжело топает, ерошит волосы и думает, думает, думает… Он сходит с ума. Ожидание выедает изнутри.
Наверно, он был чересчур резок с военными сегодня… ну да к чёрту. Ему всё равно.
«Если с головы королевы упадёт хотя бы один волосок, я лично позабочусь, чтобы ваша карьера была перечёркнута. Вы меня поняли? Её Величество должна быть жива и здорова».
Он боится за неё. Надо бы достать коньяк. Тадеуш дрожащими руками наливает себе, звякая горлышком бутылки о края стакана, залпом выпивает и трясёт головой. Пить на работе — непрофессионально.
Но он не может по-другому. Тадеуша мучает бессильный страх.
Мастер, храни королеву.
***
Когда в дом врывается освободительный отряд, Астори хватает только на то, чтобы дышать и ненавидеть. Один из террористов выставляет её перед собой как щит: дуло пистолета опаляет окровавленный висок ледяным поцелуем. Астори смотрит и не видит. Не чувствует.
Когда раздаются четыре одновременных выстрела и пуля чиркает возле её щеки, она прикрывает глаза. Террорист оседает мёртвым мешком.
Это закончилось.
Закончилось?
Астори знает: её месть только начинается, и она будет долгой и жестокой.
========== 6.6 ==========
До Метерлинка они добираются на вертолёте. Изморенные и заплаканные дети засыпают в пути на коленях Астори, не произносящей ни слова до самого Серебряного дворца: она лишь поджимает разбитые губы и моргает. Каждое движение отдаётся болью во всём теле. Её слегка потряхивает; скрежещущий гул винта царапает барабанную перепонку, а Астори буравит безжизненным взглядом носки своих туфель и молчит. Нет сил даже думать о том, что произошло.
Она уже всё решила.
Во дворце Астори решительно отмахивается от сочувственных причитаний камердинеров и запирается в своих покоях. На лицах придворных она успевает заметить ужас пополам с вежливо сдерживаемым отвращением. Значит, она выглядит совсем плохо. Уложив в кровати спящих детей, она нетвердой походкой выходит в гостиную. Щёлкает светом. Оглядывается, прищурившись. Мебель, полы, потолки… ничего не изменилось.
Только она сама.
Астори, касаясь бесчувственными пальцами изгибов дивана и кресел, следует через мертвенно-тусклое сухое пространство комнаты к зеркалу, дотрагивается до рамы и взглядывает на себя — пристально и внимательно, впервые за этот сумасшедший тяжёлый день. Рот прорезает желчная усмешка. На неё измученными глазами смотрит забитая женщина со спутавшимися волосами, кровоподтёками на бледном припухшем лице и раздражительной нервозностью в лихорадочными движениях.
Королева.