Астори передёргивает судорога; она падает в кресло и заливается бессильными истерическими рыданиями, зажимая руками рот, чтобы срывающиеся на дикий хохот всхлипывания не разбудили сына и дочь. Она плачет и смеётся. Смеётся и плачет. Сползает на пол, цепляясь за бархат подлокотников, утыкается носом в собственный локоть; ткань рубашки пропиталась слезами. Сердце рвётся от конвульсий, бешено качая яростную усталую кровь.
Королева рыдает одна в пустой комнате, потому что ей одиноко и плохо.
Астори не выходит из дворца три дня подряд, не показывается прессе, не общается с политиками. Она пьёт. Алкоголь и сердечные капли. Окончательно потерять контроль не позволяет лишь навязчивая мысль, что она нужна своим детям, которым не легче, если не труднее. Они маленькие. Они не знают, как с этим справиться.
Впрочем, она и сама не знает. И поэтому продолжает пить.
Она не читает газет и не берёт трубку, хотя Тадеуш звонит ей с завидным упорством практически круглосуточно. Но Астори не может показаться ему… такой. Униженной, раздавленной, побеждённой. Она не перенесёт, если он разочаруется в ней или начнёт её жалеть.
Королева не нуждается в жалости.
Уолриш и его племянник с племянницей навещают Астори; она принимает их официально, в своём кабинете, не глядит на них во время короткого разговора и быстро прощается. Их соболезнования и лживые уверения в дружбе бесполезны. Она найдёт Уолриша, когда наступит время, а Астори знает, что оно наступит. Её месть Северу невозможно провернуть в одиночку.
Теперь Астори умнее. Время и Тадеуш учат осторожности. Она не станет нападать открыто: выждет, затаится, даст северянам убедиться в своей безнаказанности… Они роют себе могилу. Рано или поздно, но карающая королевская десница настигнет их.
Астори ничего им не простила, но она повзрослела и научилась терпению. Тадеуш, конечно, будет против… будет против, но она заставит его и прочих советников повиноваться уговорами или силой. Долг королевы — служить народу, долг вассалов — служить королеве.
Так пусть служат.
Вечер. Нависшее покатое небо вымазано чернилами, листва на деревьях в парке зловеще шелестит от порывов жестокого ветра. Часы бьют полдесятого. Премьер-министр упорно просит об аудиенции уже четвёртый раз подряд за три часа, и Астори, взбалтывающая в бокале торик, наконец нехотя соглашается. Она не сумеет прятаться от него вечно. Надо расставить всё по полочкам, и чем раньше, тем лучше… и тем тяжелей. Астори боится реакции Тадеуша и глушит этот страх крепким ториком — если перепить больше положенного, может показаться, что ты и вправду пьяна.
Астори хочет опьянеть. Ей слишком хреново, чтобы оставаться трезвой.
Синяки на лице побаливают, говорить трудно; кровоподтёки ежедневно замазывают кремом и припудривают, чтобы было не так заметно, но это выглядит ещё ужаснее. Она похожа на клоуна. Астори почёсывает бровь и ждёт. Томительно, невыносимо долго.
Что он скажет, когда увидит её?
— Ваше Величество, господин премьер-министр.
— Просите.
Астори встаёт, доливает торик в бокал до краёв и отпивает, зажмурившись. Горло обжигает, она остро втягивает воздух и дрожащими руками отодвигает бутылку. Открывается дверь — Астори замечает краем глаза. Тадеуш почтительно склоняется.
— Ваше Ве… — он осекается на полуслове, распахивает зелёные изумлённые глаза. Рот округляется. С лица сбегают краски.
— Заходите, заходите. — Астори поворачивается, заправляет за ухо прядь и деланно улыбается. Левое веко подёргивается. — Рада вас видеть. Присаживайтесь, пожалуйста, не стесняйтесь.
— Ас… Астори… — выдавливает Тадеуш пересохшим горлом. — Астори, что они сделали с тобой?
У неё вырывается нервная усмешка; Астори неловко машет рукой перед лицом, трясёт бокалом.
— Заметно, да? А говорили, ничего не будет видно… льстецы. Все лгут. — Она с вызовом расправляет плечи, вперяет в ошарашенного Тадеуша прямой, слегка надменный взгляд. — Ну, вот она какая я теперь. Что скажешь?
Он с болью изламывает брови, шагает к ней и неверяще качает головой; Астори невольно прижимается ближе к столу, опирается на него и опускает бокал, затравленно глядя на Тадеуша. Глотает. Ей становится страшно. Пусть лучше он ударит её, чем начнёт жалеть.
— Моя милая… — произносит Тадеуш с разбитой щемящей нежностью, гладит её по щеке. Астори пытается отстраниться, закрывает глаза. Горло болезненно стискивает обручем. Тадеуш не отпускает, берёт за руку, перебирает волосы у виска. — Радость моя… Что ты пережила, родная… родная моя…
Он касается губами израненной припудренной кожи. Целует её синяки, следы её бессилия и позора. Астори вздрагивает, слабо толкает его в плечо — не надо — опускает голову и вся сжимается. Она чувствует себя маленькой девочкой. Тадеуш ласково выцеловывает ей лицо, проводя руками по волосам и мягко придерживая за подбородок.
Это не жалость. Это любовь.