Подобрала юбки и побежала в дом. Распахнула дверь. Посреди избы стоял коренастый мужичок, с заросшими сальными патлами, из-под которых горел полный ненависти взгляд. Под окном на полу, скорчившись и заслонив живот руками, поджав колени, сидела его жена. На лице ни кровинки от страха губы разбиты, под глазом наливался здоровенный фингал.
Мужик с рычанием обернулся ко мне, не признав в запале:
– Кого леший принёс?! – Рявкнул он.
– Сейчас узнаешь, – тем же тоном ответила я.
Протянула руку вперёд, посылая импульс в сторону Касьяна и за горло, протащила его по стене до самой крыши.
В дом вслед за мной влетели мои спутники. Мужичок, отчаянно барахтаясь, силился сделать вдох, лицо его медленно наливалось синевой. А у меня перед глазами стояла багровая пелена. Слишком сильны были воспоминания. Тело ещё не забыло боли от кулаков родного папочки. Того, кто в детстве казался защитником. Сильным и любящим.
– Сашенька, – Жадовский положил руку мне на плечо, – отпусти его, девочка. Помрёт ведь.
Вздрогнув от прикосновения, ослабила хватку. Касьян, хрипя, задышал. Разжала руку, и он грохнулся об пол, взвыв от боли.
– Как тебя зовут? – Подошла я к его супруге, подав ей руку.
– Д-д-дуня, – женщина хоть и смотрела на меня с ужасом, но ладонь протянула и тяжело поднялась.
Только сейчас заметила, что она была в положении. Так вот почему закрывала не лицо, а живот. Старалась уберечь дитя. От злости сжала челюсти так, что раздался хруст.
– Никита! – Рявкнула я, – почему этот нелюдь избивает беременную жену, а все делают вид, что ничего не происходит? Не ты ли поставлен следить за людьми? Или я поторопилась с твоим назначением?!
– Так не раз говорил я с ним, упреждал, – виновато опустил голову управляющий, – а Дуня, знай, его защищает. Сама врёт, что упала, ударилась.
– Так было? – грозно глянула уже на женщину.
Та молча кивнула, скосив взгляд на мужа, всё ещё сидящего на полу.
– А ты его не бойся, – я сложила руки на груди, – теперь, кто посмеет ударить женщину, сорок розог. Понял, Никита? И никаких отговорок. Сама упала, сама поранилась. И попробуй только не проследи.
Присмотрелась к Дуне, что-то знакомое лицо:
– Не ты ли приходила ко мне недели две назад? Лечила тебе ушибленную руку. Тогда сказала, что с коромыслом упала?
Женщина снова кивнула, так и не открывая рта.
– Понятно. Ложись на лавку, ребёнка гляну. Не навредил ли ему этот урод.
Села рядом с Дуней, прямо на пол, положила руки на живот. Повезло, кроме гематом повреждений не было. Сняла боль и поднялась.
– Ты почему дома прохлаждаешься? – Подошла к Касьяну, – все работой заняты, а тебе особое приглашение надо?
– Хромой я, – прохрипел мужик.
– Жену избивать тебе ничего не мешает. Этого на скотный двор, – поманила я рукой Никиту, – пусть стойла и хлев чистит, там ему самое место. И сорок розог пониже спины. Долго ты меня вспоминать будешь, – прошипела я, наклонившись к лицу Касьяна, – а посмеешь ещё раз хоть пальцем кого из домашних тронуть, покажу, что значит разъярённая ведьма. Тебе розги тогда лаской покажутся.
Мужик заелозил по полу ногами, стараясь отодвинуться подальше от меня, но за спиной была стена. Лицо его перекосило от страха, а под ногами показались края растекающейся лужи.
С отвращением глянула на этого труса:
– Вот так герой. Только с бабами воевать можешь.
– Пощади, госпожа, – заскулил он, – клянусь, больше ни-ни. Бес попутал.
– Ты на беса не греши, сам нелюдь, – оборвала его, – Никита, не стой столбом. Во двор его. Или тебе помочь?
Касьян сам кинулся к управляющему, рассудив, что розги не так страшны, как разгневанная колдунья.
– И силы не жалей, – добавила я, – выходя во двор. Девчушка, всё время стоявшая за дверью, кинулась к матери.
– Кожу ведь начисто сниму, – ответил Никита, – что с ним потом будет?
– Да-а-а? – Сощурила я глаза, приблизившись к нему, – а если бы он по животу её кулаком саданул? Что тогда было бы с нерождённой крохой? А с ней?
Управляющий опустил взгляд, виновато шмыгнув носом.
– То-то и оно. Приступай. Впредь неповадно будет.
Остановилась возле калитки, понемногу успокаиваясь.
– Александра Николаевна, – тихо сказал Тихомир, – а вы можете быть жестоки.
– Могу, – кивнула я, – и буду. Мы в ответе за наших крестьян. Подобного в своём имении не потерплю. И буду следить теперь за всеми.
– Это лишь одна деревня, – покачал головой Жадовский, – а сколько таких Касьянов по всей стране.
– Вы правы, – согласилась с ним, – если меня вернут ко двору, буду поднимать эту тему среди всей аристократии. Кто-нибудь да услышит.
Настроение было безвозвратно испорчено. Я направилась к лугу, заниматься делами не хотелось. За мной поспешили Василий Андреевич и Горский, стараясь отвлечь разговорами.
И хоть удалось унять гнев, на душе ещё долго был осадок, а перед глазами испуганное, несчастное лицо мамы.
