Теперь на краю поля Берест завороженно любовался танцем загадочных полевиц, таких же, как Ирица, которые танцевали под луной на полях Пристанища.
Только через миг Берест испугался:
— А посевы… они вытопчут их!
— Никогда! — успокоила Ирица. — Это же полевицы. Где они пляшут, там все только лучше растет. Ну, пойдем. Видишь, у них волосы не подвязаны, не украшены. Еще мало цветов, и травы высокой нет.
В ярком лунном свете Берест и Ирица вышли на открытое место. Девушки сразу прервали танец, замерли, глядя на них.
Берест молча смотрел, как его жена подошла к полевицам и протянула им ленты.
— Они не могут говорить словами, им никто не дал имени, — тихо пояснила Ирица мужу, вернувшись к нему. — Они все — то же самое, что это поле. Обратись к ним мыслями, подумай о них. Скажи, что мы будем благодарны за урожай, а когда уберем его, то подарим им еще лент — ведь у них тогда снова не будет, чем украсить волосы. Пусть рвут цветы, которые вырастут во ржи, а рожь сберегут для нас. Ты слышишь, что они думают?
Полевицы, стоя полукругом, глядели на Ирицу и Береста и думали о том, что прежде боялись выходить на поля, потому что эти земли ограждала от них страшная темная граница. Берест попробовал отозваться: теперь их никто не обидит, пусть пляшут себе на здоровье. Вдруг от какой-то из полевиц пришел мысленный ответ: перед его внутренним взглядом предстало поле со спелыми колосьями.
По дороге назад, в Пристанище, Берест оглянулся. Полевицы, украсив волосы подаренными лентами, снова начали свой загадочный танец на засеянном поле.
— Скажи, Берест… князь Берест, — усмехнулся Энкино. — Это именно то, что тебе было нужно?
Они возвращались с луга. Был конец лета, косили траву для скота. Привыкший быстро шагать, Берест оказался впереди остальных косарей. Энкино догнал его. Энкино иногда звал Береста князем, то ли в шутку, то ли всерьез — князем Пристанища.
— Мы взяли верх, — сказал Берест. — Пристанище теперь наше. Это было трудно… — обронил он, стараясь смягчить прозвучавшую в голосе гордость.
— Мы взяли верх? — переспросил Энкино. — Мы просто выжили… Мы просто выжили, — повторил он. — А что дальше? Понемногу мы обустроим и обживем весь город. Я хотел спросить тебя: и что? Мы действительно будем новыми высшими?
— Не выдумывай, — бросил Берест. — Ведь все хорошо.
Энкино качнул головой:
— Сейчас мы для них высшие. Те, кто ближе к тебе. Например, я, Зоран, Хассем или Снодрек. Твои подданные нас слушаются. Да-да, твои подданные. А уйди ты сейчас и перестань ими управлять, перестань говорить, что делать — и город скоро зарастет травой.
Берест оглянулся назад. Зоран выделялся среди прочих своим огромным ростом. Рядом с ним, тоже с косами в руках, бывшие рабы, теперь — жители Пристанища. Если не знать, кто — кто, все похожи: у всех обветренные лица, пропотевшие, оборванные рубашки.
— Но это еще ничего, — продолжал Энкино. — Если так пойдет дальше, считай, что нам повезло. У твоих подданных, Берест, нет выбора. Они не знают, что такое богатство, власть. Представь, если у тебя будут подданные, у которых окажется выбор. И кто-нибудь сам захочет быть одним из высших?
Берест в упор недовольно поглядел на Энкино.
— И я буду рад, если захочет! — резко ответил он. — Посмотри! — он развернулся так, чтобы Энкино мог видеть разошедшийся у него на рубашке шов; Ирица несколько раз зашивала ему рубашку, но истлевшая от пота ткань не держала ниток. — Так вот я тебе ручаюсь, что я — последний, у кого в Пристанище будет новая рубашка.
Энкино грустно улыбнулся.
— Последний, у кого будет новая рубашка и целые сапоги, и первый, кто останется голодным, если не хватит на всех — князь Пристанища? Хочешь жить наоборот, не так, как все люди?
Берест сильно нахмурился:
— Что мне за дело до других? В Пристанище всегда будет один закон: князь ест последним.
Энкино удивленно приподнял брови: Берест впервые сам назвал себя князем.
Зоран по-прежнему был нездоров и по ночам кашлял, отвернувшись к стене. Тогда Илла плескала в кружку кипяток и, заварив травы, с сосредоточенным и мрачным видом ждала, когда настоится отвар. Она подходила к Зорану, неловко совала ему в руки кружку.
— На. Совсем тяжко тебе, а? — и поддерживала кружку, пока он пил, точно боялась, что он ее уронит.
Но как только Зоран возвращал кружку, Илла молча поворачивалась и шла спать. Даже кот уже давно не подходил к ней ласкаться.
Илла часто, нахмурившись, закусив губу, прислушивалась к тому, как в ней шевелится ребенок. Она расхаживала по зале с независимым видом, так что все должны были понять: соваться к ней с сочувствием себе дороже! Илла не опускала головы, шутила, пела. И только перехватив печальный взгляд Зорана, она чуть не взрывалась от бешенства.
— И что смотрит, сил моих нет!
А ночью, когда не могла уснуть, часами сидела на топчане, положив на живот руки, и думала: «Я ведь за это и злюсь на ребенка, что он не от Зорана. И на Зорана за это же самое… Как все могло быть хорошо!».
