В Эрмитаж они ехали уже другим путем: мимо церкви в стиле баорокко, проезжали через мосты рек и каналов, покрытых льдом. Набережные и мосты были не хуже парижских, даже лучше, красивее. Барановский называл сооружения:
– Никольский собор, восемнадцатого века. Оперный театр, бывший Мариинский, ныне Кировский. Консерватория. Юсуповский дворец. Дворец труда.
Машины выехали на набережную реки Невы. Поражала ширина этой реки. Во Франции таких широких рек нет. Громадные, но изящные многопролетные мосты нависали над равниной обледеневшей воды. А вдоль гранитных набережных тянулись дворцы и роскошные дома. Они подъехали к Зимнему дворцу, соединенному с Эрмитажем.
Картинные галереи Эрмитажа не произвели на Поля большого впечатления. Те же имена, которые в Лувре называла его мама, и в которых он до сих пор путался: Рубенс, Гальс, Тициан, Леонардо да Винчи, Давид, Рембрандт, Каналетто. Залы Зимнего дворца были больше и роскошней залов Лувра. Поль устал ото всего этого блеска и роскоши. Его больше интересовала публика. А публики было много. Бедно одетые люди осматривали картины и скульптуры, читали надписи и пояснения, переговаривались, но голоса их были приглушенными: они боялись нарушить тишину роскошных, чужих для них залов. И все они с интересом поглядывали на проходивших мимо французов. Поль теперь уже хорошо понимал, что это настоящие советские люди, а все эти дворцы и соборы с золотыми куполами и шпилями, все эти великолепные улицы и проспекты достались советской власти от прошлого, все это было создано до их социалистической революции. Сбивчивые объяснения Жака и Сэймура теперь обрели реальную наглядность. В гостинице Поль заказал разговор с Парижем. К телефону подошла мама.
– Я уже с утра в Ленинграде, – сказал Поль.
– Ты был в Москве? – спросила мама.
– Два дня.
– Тебе там понравилось?
– Да. Интересно. Но Ленинград лучше и красивей. А где Марго?
– В бассейне. Адриена увезла ее к своим знакомым, у которых свой частный бассейн.
Полю это не понравилось. Чтобы скрыть свое недовольство, он сказал бодрым голосом:
– Сегодня нас возили в Эрмитаж. Те же художники, что и в Лувре, только Эрмитаж красивей.
– Ты там не простудился? В Москве сейчас сильные морозы.
– Я мало бываю на улице. Нас возят по музеям и театрам.
– Поль, следи за своей речью. Ты иногда говоришь лишнее.
В голосе мамы была неподдельная тревога.
– Мама, я уже не подросток.
– А что такое косинус?
– Это отношение гипотенузы… – Поль запнулся. – Мама, Людовик Четырнадцатый дожил до глубокой старости, не зная что такое косинус.
– Он был королем и мог себе позволить многое не знать.
– А я… вот видишь, мама, ты сама заставляешь говорить меня лишнее. Все телефоны прослушиваются.
Обед был дан в том же ресторане гостиницы. Обслуживали две официантки. Одна их них говорила по-французски. Поль спросил, как ее зовут.
– Зоя, – ответила она с улыбкой.
Поль нашел ее довольно красивой.
– Это греческое имя? – спросил он.
– Да, – ответила она с той же улыбкой. – Но в России оно адаптировано еще с одиннадцатого века и теперь считается русским.
– Зоя, я привык перед сном пить молоко с галетами. Могу ли я из своего номера заказать это по телефону?
– Да, пожалуйста. Я предупрежу об этом дежурного по вашему этажу. Он говорит по-французски.
– А вы сами не можете мне занести заказ?
– К сожалению, мое дежурство кончается. Заказ вам принесет дежурная горничная.
Зоя улыбалась милой улыбкой.
– Но она же не будет такой красивой как вы, Зоя, – тоже с улыбкой сказал Поль.
– Все наши горничные – красивые девушки, – сказала она и ушла со своим подносом.
Во время этого разговора Максимил и Каспар бросали на Поля недовольные взгляды, которые он равнодушно проигнорировал, поскольку теперь уже точно знал, что среди французов он является привиллегированным лицом.
