Пока Хелмсли устраивал своё коронное представление, малыш сосредоточенно изучал интерьер палаты. Крошечные пальчики водили по резному узору на скамьях. На малыша никто не обращал внимания. Все глаза были устремлены на его сумасшедшего отца, который продолжал сидеть на троне, скрестив ноги. Наконец Бругем решил, что настала пора воспользоваться его полномочиями канцлера.
– Встаньте немедленно, лорд Хангертон! – потребовал он, забыв про деликатность. – Мы достаточно долго терпели ваше поведение. Я вам даю ровно тридцать секунд покинуть палату лордов. Если вы не повинуетесь, мне придётся позвать стражников.
Хелмсли медленно встал с трона, взял сына за руку и сказал с поразительным спокойствием:
– Король не против разделить со мной трон. Если бы не идиотская традиция, он бы назначил меня своим преемником. Я знаю Вильгельма Четвёртого. Он заставит каждого из вас извиниться передо мной.
Он вышел из парламента гордый и сияющий, уверенный в своей правоте.
– Они расплатятся за свою дерзость, – шепнул он ребёнку. – Сегодня вечером, если не раньше, мы получим письмо.
И письмо пришло! Но его содержание оказалось не таким, как ожидал Хелмсли. Это был официальная справка, лишающая его парламентских полномочий. Вильгельм Четвёртый обошёлся с бывшим другом со всей позволительной терпимостью. Он изгнал Хелмсли из палаты лордов по причине душевной болезни, оставив за ним баронский титул вместе с имением. Моральный удар был достаточно сильным, чтобы заставить короля дважды передумать относительно реформы парламента. Как мог он, в своём преклонном возрасте, так ошибиться в человеке, который в самом начале показался ему таким надёжным? И вообще, кому нужны были эти политические импровизации? Не лучше ли было бы оставить страну в руках тех самых пятидесяти лордов? По крайней мере, можно было быть уверенным, что ни одному из них не вздумается залезть на трон. Король молился лишь о том, чтобы скандал поскорее утих и сумасшедший барон не объявился.
Но Хелмсли не собирался так легко сдаваться. Возмущённый нежеланием короля заступиться за него, он объявил себя республиканцем. Хотя ему был запрещён вход в палату лордов, он продолжал писать послания канцлеру. Каждое послание было миниатюрным манифестом, обличавшим английскую монархию. За три месяца Хелмсли написал около шестидесяти подобных манифестов. Поглощённый идеей, он заточился у себя дома и не выходил на улицу. Он держал окна закрытыми и занавески задёрнутыми, освещая кабинет свечами круглые сутки. В конце концов, он потерял счёт времени и забыл разницу между днём и ночью.
После трёх месяцев заточения ему стало нездоровиться. Его недуг начался с весьма расплывчатых симптомов вроде усталости, лихорадки, тошноты и головной боли. Любой врач сказал бы ему, что переживания подорвали его здоровье и что ему следовало бы провести несколько месяцев на берегу моря. Но Хелмсли так и не вызвал врача, потому как никому не доверял. Он сам себя лечил опийной настойкой, но она не помогала. Его состояние заметно ухудшалось. По всему телу пошли тёмные синяки. Твёрдые узлы набухли под кожей на шее. У него часто текла кровь из носа. Он убедил себя, что бесчисленные врачи пытались его медленно отравить. Кончилось тем, что он разогнал всех слуг и оставил одного дворецкого.
Когда стало ясно, что он не оправится, встал вопрос о том, кто будет воспитывать его сына. У самого Хелмсли не было кровных родственников, а близким своей покойной жены он не доверял, ибо они были слишком преданными роялистами. Даже на смертном одре он не мог отказаться от своих политических убеждений.
Каким-то образом весть о его болезни просочилась за пределы дома и достигла короля. Остыв от ссоры, Вильгельм весьма опечалился, узнав о неприятностях Хелмсли. К тому времени король уже был готов простить мятежнику. В его сердце не осталось гнева. Он по-прежнему уважал Хелмсли как академика. Ссора с близким другом доставляла Вильгельму больше грусти, чем разрыв с любой из любовниц. На свете было много красивых женщин, но лишь один Линдон Хелмсли. Отметая в сторону гордость, король сам сделал первый шаг к примирению. Он даже предложил взять под своё крыло маленького Джереми, проследить, чтобы мальчик получил наилучшее образование, и сохранить за ним место в палате лордов. Помимо всего, у Вильгельма была новорожденная дочь, плод связи с некой шотландской актрисой. Король предложил эту малютку в невесты Джереми, подчёркивая, что дети подходят друг другу по возрасту и оба очень хороши собой, что они могут стать золотой парой Вестминстера. Уж перед таким дружелюбным жестом Хелмсли не смог бы устоять. Кто бы отказался от дочери короля, пусть даже и внебрачной?
Хелмсли сжигал письма от короля, даже не распечатывая их. На этой ступени отчаяния ему уже было не до короля.
