– В раю, – продолжала она оживлённо, – вообще нет весны. Там круглый год зима. Там слышен волчий вой вместо собачьего лая. Там дикие олени вместо лошадей. И все говорят по-исландски. По-английски говорить запрещено. Там тьма вместо тумана. И если протянуть руку к небу и полоснуть его перочинным ножом, то прольётся северное сияние.
Диана говорила с таким азартом, будто уже побывала в раю. Они ещё постояли над могилой вороны несколько минут.
– Так что же она тебе всё-таки пишет? – спросила вдруг Диана.
– О чём ты?
– У тебя в нагрудном кармане письмо.
– Это контракт, который я подписал с доктором Грантом.
– И ты его всё время носишь на себе?
– А где мне его ещё хранить?
– Как я погляжу, у кабинетных крыс пошла новая мода – душить бумаги розовым маслом. Да бог с тобой, Уин! Неужели ты принимаешь меня за дуру? Мне этот запах хорошо запомнился. Он ещё долго в воздухе держался после той особы. Сам знаешь, о ком я. Ты ничего в карманах не носишь, кроме перочинного ножика и мелочи. А тебе, небось, было до чёртиков приятно получить письмо, а ещё от такой надменной твари. Что пишет герцогиня?
– Она не герцогиня, – ответил Уинфилд тихо.
– Но она существует! – заключила девушка, довольная тем, что всё-таки выманила признание. – Ну, читай письмо. Мне же интересно!
– У меня в кармане благодарственная записка, не более, – сказал он. – А эта женщина – обыкновенная учительница. Она пригласила меня в Сен-Габриель рассказать детям про парламент.
– Так почему ты меня не позвал с собой?
– Но ты же не любишь детей.
Диана кивнула, не раздумывая.
– В этом ты прав. Я на самом деле ненавижу гадких пискунов. Но оставил ты меня не по этой причине. Ты хотел побыть наедине с этой надушенной тварью.
Уинфилд ничего не сказал в свою защиту. Он продолжал стоять, сцепив руки за спиной, точно на суде. Диана принялась ходить вокруг него, тихо посмеиваясь. Круги становились всё уже и уже.
– И всё же, – говорила она, – мне грех на неё сердиться. В конце концов, она поддерживает наше святое дело. Ведь она заплатила целый шиллинг за представление. Глупо кусать руку, которая бросает нам такие лакомые объедки. Мы вполне можем ужиться втроём. Я уже всё продумала. Я буду помогать тебе писать пьесы, а она – политические манифесты. Со мной ты будешь поджигать дома чиновников, а с ней – взорвёшь парламент. Я не в обиде. Внутри меня растёт будущий анархист – или каторжник. Вот, не побоялся Бог. Не спрашивай, как это случилось. Когда мы гостили на шхуне у Кипа, ты, видать, увлёкся и забыл про меры предосторожности.
Не говоря ни слова, Уинфилд схватил её за руку и потянул за собой по Каунтер-Лейн. Диана не спрашивала, куда он её вёл. Они остановились в тупом конце переулка, служащим мусоркой для трактирщиков, которые туда сбрасывали старую мебель. Нищие приходили туда за поленьями для очага. Точно обезумев, Уинфилд принялся вытаскивать куски обломанной древесины и складывать их посреди переулка.
– Смотри, что я построил в твою честь, – сказал он, гордо указывая на своё творение.
Диана сменила позу и откашлялась.
– Ты даришь мне гору мусора? Чёрт подери, как изысканно.
– Это баррикада, какие возводили в Париже двадцать с лишним лет назад. Увы, я не могу подарить тебе дворец. Но всё, что есть во мне, моя душа, моё искусство, моя философия, всё это воплощено в этой постройке. Завтра её разнесут, но сегодня это наша сцена, наш трон, если тебе угодно. Каждый фонарь, разбитый мною вдребезги, посвящается тебе. Я хочу, чтобы ты это знала.
Взявшись за руки, они забрались на баррикаду. Она была около десяти футов высотой, и с её вершины можно было разглядеть близлежащие дома с пустыми дворами и облупленными трубами каминов.
Вдруг Диана сорвала шарф Уинфилда, начала размахивать им и запела, сочиняя мелодию и слова на ходу.
Она умолкла и вернула шарф Уинфилду.
– Твоя очередь.
Желая угодить ей, он продолжал песню в миноре.
В эту минуту он замялся, не зная, как закончить песню. Рука Диана была всё ещё протянута к небу, из которого должны были пролиться воображаемые огни. Медленно и торжественно она повернула кисть, указывая большим пальцем вниз, точно жена римского патриция, обрекающая гладиатора на смерть. Теперь Уинфилд знал, на какой ноте закончить песню. Он набрал в лёгкие воздуха и допел:
Вдруг совсем рядом они услышали рукоплескания. У подножья баррикады стоял доктор Грант. К его ботинкам жался Нерон.
– Ну что, как вам наш пролетарский монумент? – спросил Уинфилд, приготовившись к суровой нотации.
