Я, со своей стороны, привстаю на коленке, чтобы приняться за дело.
Я любовно вылизываю его от основания до головки, понимая, что, скорее всего, сделала бы это, даже если бы он не приказал. Его крепкий член достоин того, чтобы поклоняться ему часами. Это произведение искусства.
Возможно, мне нужно перейти с абстракции на обнаженную натуру.
Я тихо хихикаю, представив свою гостиную, заваленную эскизами со стояками Кейджа.
Он наклоняет голову набок и глядит на меня затуманенным взглядом из-под полуопущенных век. Поглаживая мое лицо, он хриплым голосом замечает:
– Хорошо, что у меня всё в порядке с самооценкой. Твои глаза находятся в паре сантиметров от моего члена, а ты смеешься?
Я еще несколько раз провожу по нему языком, а потом, скользнув вверх, ложусь прямо на Кейджа, закидывая петлю из своих связанных рук ему на голову и утыкаясь носом в ложбинку между его шеей и плечом.
– Просто подумала, что из тебя получился бы отличный натурщик. Если бы я привела тебя на урок рисования, мои ученики бы умерли.
Опустив руки мне на спину, он зарывается носом в мои волосы.
– У тебя бывают уроки с обнаженной натурой?
– Нет. У меня для этого слишком маленькие дети. Но ты вдохновил меня открыть вечерние курсы для взрослых. – Я задумчиво наклоняю голову и улыбаюсь ему. – Мне бы платили кучу денег за посещение, если бы моделью был ты.
Он целует кончик моего носа.
– Тебе больше не нужно беспокоиться о деньгах, помнишь? Кстати, почему ты до сих пор ничего не сняла с траста?
Я морщу нос.
– Можно мы несколько минут насладимся блаженным безмятежным покоем, прежде чем начнем говорить о деньгах?
Кейдж берет в ладони мое лицо и нежно целует в губы.
– Ты, наверное, единственный человек в моей жизни, которого они не волнуют.
– О, они меня волнуют. Я просто не хочу чувствовать себя так, будто ты заплатил десять миллионов долларов за оказанные услуги.
Через несколько секунд он начинает похрюкивать от смеха. Отрывисто и коротко, так, что у него сотрясается грудь.
– А что, если я скажу, что это стоило пятьдесят долларов, а остальное – просто чаевые?
– Если бы у меня не были связаны руки, я дала бы тебе хорошую затрещину, урод.
Он переворачивает меня на спину и прижимает к матрасу, нависая надо мной. Этот мужчина такой красивый, что больно смотреть.
– Значит, оставлю тебя связанной навсегда.
– В какой-то момент придется меня отпустить. Нам все еще нужно промыть твое плечо.
Его взгляд становится еще теплее, а потом раскаляется докрасна.
– У меня идея получше. Пойдем помоемся вместе. В душе.
Не дожидаясь ответа, он слезает с постели, берет меня на руки и несет в ванную.
Я всегда представляла себе процесс секса в душе совсем не как в кино или книгах – чувственным и эстетичным, – а скорее как купание двух маленьких слонят в надувном детском бассейне: их поливают из шлангов, а они размахивают хоботами, путаются в собственных ногах и с нелепым видом неуклюже барахтаются в воде.
Кейдж все значительно упростил, прислонив меня к стене душевой, заломив руки за спину и оттрахав стоя.
Когда наши стоны удовольствия перестают отражаться от плиточных стен, он роняет голову мне на плечо и выдыхает.
– Вот бы мы встретились много лет назад, – шепчет он, нежно целуя мою влажную кожу. – С тобой я хочу быть другим человеком.
В его голосе звучит такая тоска, что у меня сердце в груди сжимается.
– Ты мне нравишься таким, какой есть.
– Ты пока плохо меня знаешь.
Кейдж отрывается от моего тела и подставляет его под теплые струи. Стоя у меня за спиной, он выдавливает немного шампуня в ладонь и массирующими движениями наносит мне на волосы.
Это так приятно, что я почти забываю его недавние слова. Почти, но не до конца.
– Ну, тогда начинай рассказывать. Что такого я должна знать?
Шуму воды не удается заглушить его тяжелого вздоха.
– Что ты хочешь знать?
Я несколько секунд раздумываю.
– Где ты родился?
– В Адской кухне.
Я никогда не бывала на Манхэттене и поэтому не особо разбираюсь в его запутанной географии. Но знаю, что Адская кухня не считается особо элитным или благополучным районом.
– И ты ходил там в школу?
Его сильные пальцы массируют кожу моей головы, распределяя шампунь по волосам.
– Да. До пятнадцати лет. Пока не убили моих родителей.
Я в ужасе замираю.
– Убили? Но кто?
В его голосе появляются ожесточенные, озлобленные ноты.
– Ирландцы. Их банды тогда были самыми жестокими в Нью-Йорке. Самыми крупными и наиболее организованными. Моих родителей застрелили прямо перед их мясной лавкой на 39-й улице.
– За что?
– Они не заплатили за крышу. Единственный раз. – Его голос становится мертвенно холодным. – И за это их убили.
Я разворачиваюсь. Положив руки ему на талию, пытаюсь поймать его взгляд – твердый, уклончивый и немного устрашающий.
– Ты там был, верно? – шепчу я. – Ты видел, как это случилось?
У него гуляют желваки. Он не отвечает – просто поправляет лейку душа и наклоняет мою голову под струю, чтобы смыть шампунь с волос.
После напряженной паузы Кейдж продолжает:
– Когда это случилось, я бросил школу и начал работать в мясной лавке.
– В пятнадцать?
