Уход из жизни Елизаветы Уваровой совпал с назначением Петра Фоменко главным режиссером Театра комедии. «Наутро я должен был ехать в Москву по организационным делам, – вспоминал Петр Наумович. – И вдруг – эта горькая миссия… Мой первый день на посту руководителя театра я посвятил прощанию с Елизаветой Александровной. Случайно? Но не для меня…»
Супруга режиссера Майя Тупикова рассказала чуть ли не мистические подробности того трагического вечера: «За Елизаветой Александровной мы ухаживали по очереди с ее племянницей Галей. 24 августа она впала в беспамятство. Около десяти вечера неожиданно оборвался карниз над нашим окном: один конец сорвался с гвоздя, и карниз повис вертикально. Мы все повскакивали со своих мест, пришло ощущение неминуемой беды… Галя позвала нас в комнату Елизаветы Александровны почти сразу, у нее уже уходило дыхание. Так на наших глазах она и скончалась… Мы вызвали «скорую». Врачи сказали, что машину из морга пришлют только утром. А Петру Наумовичу через пару часов – на вокзал, ехать в Москву. Оставаться одна в квартире я боялась. Мы стали умолять врачей что-нибудь предпринять. “Но у нас даже носилок нет!” – объясняли они. И тогда Петр Наумович предложил использовать покрывало. Только мы приготовились спускаться, как во всем доме погас свет. Я достала старинный канделябр, нашла еще какой-то подсвечник – дала его Гале, зажгли свечи. По ступенькам с шестого этажа я шла первой, Петр Наумович и врачи несли Елизавету Александровну, а замыкала процессию Галя. В такой атмосфере большая актриса навсегда покидала свой дом…»
Ни в один морг тело не брали. Фоменко, исколесив полгорода, устал спорить, объяснять и доказывать, что для народной артистки можно сделать исключение. Все-таки где-то Уварову узнали и пошли навстречу…
На Серафимовском кладбище в Санкт-Петербурге над ее могилой стоит большой православный деревянный крест – это последняя ее просьба.
Глаза никогда не врут.
Когда журналисты и критики писали о Вере Кузнецовой, всегда упоминали ее глаза. В них столько доброты и нежности, что не заметить этого невозможно. Казалось, актриса и не играла ролей, а была сама собой в предлагаемых обстоятельствах. Заботилась о большой семье, ухаживала в госпитале за ранеными, находила потерянную в годы войны дочь…
Мать. Русская мать. Она же тетка, нянька, бабушка – всё одно мать! Такое амплуа предложил Вере Кузнецовой экран и не прогадал. В ней подкупала удивительная органичность и правда. Актриса почти никогда не гримировалась. Узнаваемость – главный козырь Кузнецовой, стабильность создаваемого образа. И хотя судьбы героинь были разными, жизнь каждой из них актриса проживала как свою собственную. Отсюда и достоверность. Отсюда и доверие зрителей.
Чтобы написать о Вере Андреевне Кузнецовой, я поехал в Санкт-Петербург, где она провела большую часть жизни. Давно нет ее мужа, Анатолия Ивановича Кузнецова, замечательного актера, известного по кинотрилогии о Максиме. Несколько лет назад умер ее сын, мастер характерных ролей, теперь уже легенда товстоноговского БДТ, Всеволод Кузнецов. Мне удалось встретиться с внуком Веры Андреевны Никитой Всеволодовичем. Для беседы он подготовил семейные альбомы, достал старые газеты, журналы, фотографии. И показал мне ветхие ученические тетрадки, где Вера Андреевна оставила несколько записей о своем детстве…
Будущая актриса родилась 6 октября 1907 года в Саратове, в семье иконописца Андрея Петровича Сдобникова и домохозяйки Анны Павловны Пауль. В начале прошлого века этот волжский город был крупным промышленным, торговым и культурным центром. В старых журналах о нем писали, что «в России есть только три города, которые по быстроте своего развития превосходят Саратов, – это Петербург, Одесса и Харьков…». Вера навсегда сохранила в памяти чудесные волжские пристани, яхт-клубы, купальни, песчаные острова, ковыль, грузчиков, крючников, бурлаков, которые в ожидании парохода щедро подкидывали посиневшим от купания детям куски сахарных арбузов и воблу.
В семье Сдобниковых было шестеро детей. Двое умерли в младенчестве. Отец часто разъезжал с артелью по селам, зарабатывал, а мама, поджидая его, давала волю слезам. «Помню проводы отца на фронт, – читаю у Веры Андреевны в дневничке. – Вокзал, товарные вагоны, помню множество людей, поющих и играющих на гармонике, и среди них – папа. Смеется, плачет. Все кричат, но ничего не слышно. Поезд тронулся, мама упала, мы ее поднимаем, все вокруг также плачут, кричат, машут вслед уходящему поезду…»
Анна Павловна съехалась со своей сестрой, которая работала на почте машинисткой. «Мама почему-то приносила огромное количество белья для солдат, которым мы, дети, пришивали пуговицы, потому что они часто отлетали… – вспоминала Вера Андреевна. – Помню казарму на нашей улице, куда мы с ребятами приходили во время обеда. Солдаты сидели на нарах по нескольку человек, и у них был общий тазик. Мы проходили мимо них, один ложкой зацеплял кашу и клал в нашу посудину, и так мы по очереди проходили мимо всех солдат».