–
– Ой, как я не люблю этот фильм! Миша Козаков висел на мне, как гиря, чтобы я сыграла эту тетку! Тоже оказался мальчик с умом. А всё потому, что у меня было «высокое знакомство» – с Лапиным. Он был руководителем Гостелерадиофонда и другом Брежнева, и от него зависело – пустить это самое произведение на телевидение или нет. И прямо свет клином сошелся на мне! По совести говоря, я согласилась из меркантильных соображений. Мне надо было зарабатывать деньги, потому что не хотелось менять жизнь, менять привычки. Поэтому иногда я шла на компромиссы. Я не люблю «Покровские ворота», потому что считаю, что не надо пытаться налить в стакан пол-литра. А Миша всего туда намешал. И что получилось?.. А другие картины я даже не помню! Недавно мне подарили фотографию из фильма «Выстрел в спину», а я и забыла, что там снималась.
–
– Конечно, театр меняется. Другие времена, ритмы – это естественно. Но куда делась дисциплина? Ведь она в театре была железная! Конечно, не как в монастыре. Были проступки, но были и наказания. Были и романы, но не было пошлятины. Такой вседозволенности и всепрощения, как сегодня, просто не могло быть! По Немировичу можно было проверять часы. Стрелка подходила, и он появлялся. Станиславский иногда опаздывал по состоянию здоровья. Когда он однажды опоздал очень сильно, минут на двадцать, наутро на доске приказов появилась записка. Точного содержания не помню, но приблизительно было написано так: «Вчера по непредвиденным обстоятельствам я опоздал на репетицию на столько-то минут. Прошу меня простить. К. С. Станиславский-Алексеев». Это было начало 1932 года, мы репетировали «Мертвые души», появление Чичикова на балу. Он гонял нас с полудня до момента, пока к нему не подошел главный машинист сцены Титов и не сказал: «Константин Сергеевич, надо ставить декорации на вечерний спектакль». Мы репетировали без перерыва! Под живой оркестр! Плясали и плясали, никто не отдыхал. «Не верю! Назад! Назад! Не верю!!!» Когда его прервали, он продолжил репетицию в нижнем фойе, а потом освободил только тех, кто занят в спектакле. Вот это я называю служением театру, идее!
Немирович-Данченко поддерживал дисциплину, пока был жив. Очень много для театра сделал Иван Михайлович Москвин. Без него мы погибли бы в эвакуации, он был таким отважным! Ничего не боялся, хлопотал за всех. Он же был депутатом Верховного Совета и использовал все возможности. Помню, пытался найти своего младшего сына – летчика, без вести пропавшего. И у меня родные пропали. Так он взял мои документы: «У меня всё-таки надежнее, буду сразу всех искать». И не нашел. Ни своих, ни моих. Про Москвина тоже много ерунды говорили, будто он пил. Неправда. Ему удалили почку, и он периодически ложился в больницу. А веселым он мог быть и с двух рюмок. А сейчас стакан ахнут, в селедку – окурок, и кто гениальнее?
Очень страшно стало, когда умер Хмелев. На сцене, в сорок четыре года… Мы всерьез опасались за будущее МХАТа. А когда не стало Москвина, всё в свои руки взял Кедров, и покатилось под уклон. Шли старые, «уцененные» спектакли, кто-то что-то доигрывал. Артистов делили, ссорили, старики сидели без работы. И приглашение в 1970 году Олега Николаевича Ефремова стало совершенно правомерным. Кедров лежал с инсультом, директором была Тарасова. А какой она директор? Она актриса! Было очень зыбко… И старики второго поколения – Яншин, Ливанов, Грибов, Станицын, Кторов, Прудкин и другие, – сговорившись между собой, позвали Ефремова.