Королевы второго плана полностью

– В нашем доме бывали многие партийные деятели, и мне, ребенку, они были очень симпатичны. Я часто бегала в Кремль, где мой отец жил и работал. Это место я знала, как свою квартиру. Сейчас он совершенно другой, и по своей воле я бы туда не пошла. Парадный, в золоте, в голубых елях, он ничем не напоминает провинциально-заштатный Кремль начала двадцатого века. Отец жил в маленькой квартирке в доме, где на первом этаже располагалась столовая для ответственных работников, куда ходили люди очень высокого партийного положения. Они обедали, и там же им выдавали на руки сухой паек – на вечер. Я часто туда бегала за отцом. Телефонов не было, и за работниками посылали их детей. Однажды я влетела в столовую и на входе врезалась в живот какому-то человеку. Он легонько шлепнул меня, а я побежала дальше – искать папу. «Ты знаешь, кого ты толкнула? – спросили меня позже. – Это же был Ленин!» Ну Ленин и Ленин… Я его потом часто видела. После ранения он гулял вдоль Арсенала, и подходить к нему не разрешалось. А с детей что взять? Мы крутились вокруг. Я, например, младшую сестренку возила по Кремлю в коляске. И Ленин часто с нами беседовал. О чем? Я уже и не вспомню. Мы этому не придавали особого значения. Зато хорошо помню похороны Ленина, Москву 1924 года. Морозы стояли страшные, тишина была гробовая, порядок – абсолютный. Мы с мамой и братом шли в траурной колонне от Боровицких ворот, на Театральной площади сливались с другим потоком, который шел с Лубянки. По три человека в ряд. Тихо, спокойно, без криков. А потом был проход по Колонному залу, я и гроб видела, и Крупскую. Впечатление сильное…

– Вы сказали, что отец жил в Кремле. Получается, отдельно от вас?

– Мои родители разошлись. Мне было лет пять, когда в нашем доме в Красноярске появилась молодая красивая женщина Елена Густавовна Смиттен, тоже член партии, тоже высланная. В 1917 году отец уехал в Петроград, а с ним и Лена. Мы остались одни. Но вскоре тоже перебрались в Петроград. Я слышала, как стреляла «Аврора». Мы пережили ужасный голод, ели гнилую капусту, картофельные очистки. Может, поэтому я сейчас не болею многими болезнями, потому что наболелась ими в детстве. В Петрограде мы узнали, что молодая папина жена тяжело больна, беременна, без лекарств и ухода. Мама была наивной и непрактичной, она просто приказала отцу привезти Лену к нам, и он подчинился. Такое странное и трудное было время. Для меня это высшее проявление духовности. Я бесконечно благодарна моим родителям за то, что они уберегли нас от непонятных нам драматических жизненных поворотов и воспитали в абсолютном уважении, любви и преданности по отношению и к маме, и к папе.

– Станислава Станиславовича репрессировали, как и многих его друзей и соратников?

– Да, в тридцать седьмом. О судьбе отца я узнала только полвека спустя. Несколько дней его с другими арестантами в закрытом товарном вагоне возили вокруг Москвы, создавая видимость отправки на север. А потом, доставив на Лубянку и не добившись нужных показаний, расстреляли. Когда его арестовали, наш «правительственный» театр тут же всё узнал. Меня вызвал наш «красный» директор Боярский и шепотом сообщил: «Всё, что я могу для вас сделать, – подписать заявление об уходе по собственному желанию». Он продиктовал мне текст, и я написала. Немировича в Москве не было, а Станиславский уже в театр не ходил, работал у себя дома. Всю документацию ему носили, обойти его было нельзя, как бы ни хотелось. И когда ему предъявили эту бумажку, он спросил: «Почему?» – «Ну как же, она дочь врага народа!..» – «И что?!» Кончилось тем, что Константин Сергеевич заявление порвал. А я всё ждала увольнения, удивлялась: почему меня пускают в театр? Только потом узнала, что спас меня Станиславский. Больше того, некоторое время спустя мне присвоили звание заслуженной артистки, что для дочери врага народа казалось совсем уж невозможным!

Однажды Константин Сергеевич вызвал меня к себе домой и сказал: «Почему вы не приходите ко мне? Почему перестали учиться? Вы так самонадеянны? Думаете, что всего достигли? Верите комплиментам? Меня предали старики, не верят в систему. Но вы, молодежь, должны использовать мой опыт». На самом деле Константин Сергеевич не знал, что к нему не пускали даже стариков, не говоря уж обо всех других! Домашний доктор обманывал супругу Станиславского, говоря ей, что малейшее волнение может трагически отозваться на сердце Константина Сергеевича. Его отгородили от всех глухой стеной. И что я могла сказать этому гениальному человеку? «Дайте мне слово, что придете», – потребовал он. Я дала. И солгала. Константин Сергеевич вправе был думать, что я тоже предала его…