Сейчас много неправды говорят и про Константина Сергеевича, и про Владимира Ивановича: и что они подхалимы, и что угодники власти… С ними считались! Ведь почему меня оставили? Не хотели связываться со Станиславским. Ему трудно было объяснить политическую подоплеку вопроса, если его устраивала актриса. Он в жизни был непосредственным, как ребенок. Только в работе его невозможно было обмануть.
–
– Да, счастливый и, к сожалению, недолгий. Мы только познакомились, а он уже всем представлял меня как свою жену. Когда мы действительно поженились, я рассказала об этом только маме. Отца пригласили уже в новую квартиру, которую нам дали некоторое время спустя как молодоженам. Но Николая вызвали на съемку, и мы перенесли их знакомство на следующий день. А ночью отца арестовали. Не дождавшись его звонка, я приехала к нему в Дом на набережной и увидела опечатанную дверь… Через четыре месяца взяли Елену Густавовну. Но насколько все они были наивны и растеряны! Лена писала жалобу на то, что с ней происходило, на имя Берии…
–
– Когда началась война, нам дали два часа на сборы и эвакуировали в Саратов. Там мы пробыли девять месяцев, оттуда бригады выезжали на фронт. Во все бригады включали Николая Дорохина и Анастасию Зуеву – одиннадцать выездов! В общей сложности они провели на фронте почти год. Я выезжала четырежды. Помимо участия во фронтовых бригадах, мы дали очень много концертов в войсках и госпиталях. У нас с Борисом Ливановым был ударный по тем временам номер из «Кремлевских курантов», с которым мы выступали перед бойцами с самыми тяжелыми ранениями. Они лежали в гамаках – без рук, без ног, без лиц. Те, от которых отказались родные, и те, которые сами не хотели возвращаться домой. На всю жизнь осталось страшное впечатление!
Было и физически очень трудно. В ноябре мы выступали под открытым небом в платьях, как в Колонном зале. Так нам советовал Немирович-Данченко.
–
– Бомбежки для меня пустяки! Мне было важно видеть небо, только бы не сидеть в подвале. Как-то раз нас очень сильно бомбили: три захода по девять мессеров. Помню, как Алла Тарасова стояла под стеной и держала перед собой сумку – это она так от осколков спасалась. Как мы живы остались?! Ни одной царапины ни у кого из бригады. Зато зрителей заметно поубавилось. Когда мы вылезли из какой-то щели, кто-то из солдат лежал, кого-то несли, вели под руки. Во втором отделении в зале было намного просторнее.
–
– Я начала преподавать в 1954 году, после смерти моего мужа. Николай умер за несколько минут до наступления Нового года. Мы пошли встречать праздник к Ольге Леонардовне Книппер-Чеховой. Входя в квартиру, он оступился и сильно ударился головой о порог. Скорая помощь не смогла спасти его. Николаю было всего сорок восемь лет. У меня осталась только мама. Брат и сестра погибли в войну. Студия стала какой-то отдушиной. Я преподавала тридцать четыре года, потом ушла, потому что невозможно стало совмещать с работой в театре. Да и, по совести сказать, уже не очень-то было интересно. Студенты (не все, конечно) смотрели равнодушными глазами. Начинаешь им рассказывать, а вид у них, будто говорят: «Ну ладно… ну что ты нам можешь еще сказать?» Несколько раз я это заметила – и ушла.
–
– Видите ли, меня очень поздно стали снимать в кино. Если говорить правду, то, во-первых, у меня была совершенно несоветская внешность, а во-вторых, режиссеры снимали преимущественно своих жен. Хотя на пробы меня приглашали и до войны даже утвердили на роль Женни Маркс. Козинцев и Трауберг собирались снимать трехсерийную картину с Черкасовым в роли Энгельса и Штраухом в роли Маркса. Помешала война. Первая моя большая работа была в фильме «Заговор обреченных», ее даже отметили Сталинской премией. А потом я снималась совсем немного. Могу назвать разве только «Всё остается людям».