– Ты не понимаешь, Билли, – сказал Уайт с неловким смешком. – У некоторых из нас – тех, кто пытается рисовать, – имеются высокие понятия об Искусстве. Я хотел бы когда-нибудь написать такую картину, чтобы люди стояли, смотрели и забывали, что перед ними лишь холст и краска. Чтобы эта картина входила им в сознание как музыкальная нота и взрывалась там как разрывная пуля. И чтобы потом они спрашивали: «Что еще написал этот художник?» А им бы отвечали – ничего. Никаких портретов, журнальных обложек, никаких вывесок и неоконченных набросков – только эта картина. Вот почему я три года питался одними жареными сардельками, но старался не изменять себе. Я уговорил себя написать этот портрет, чтобы получить возможность поехать учиться за границу. Но эта нелепая вопиющая карикатура! О господи! Разве ты не понимаешь, каково мне?
– Конечно, – сказал Кио так нежно, как будто он говорил с ребенком, и положил свой длинный указательный палец на колено Уайта. – Я все понимаю. Плохо, что вместо настоящего искусства тебя заставляют рисовать такое. Я знаю, ты хотел бы написать что-нибудь великое, например панораму битвы при Геттисберге[190]. Но позволь мне набросать грубой малярной кистью небольшой умозрительный эскиз, а ты над ним подумай. На данный момент мы потратили на осуществление нашего плана 385 долларов 50 центов. Мы вложили в это предприятие все, что смогли наскрести, буквально до последнего цента. У нас может еще хватит денег, чтобы кое-как вернуться в Нью-Йорк. Но мне нужна моя доля от этих десяти тысяч. Я хочу провернуть в Айдахо одно дельце, связанное с медью, и заработать на этом сто тысяч. Вот как обстоят дела с точки зрения бизнеса. Спустись со своих художественных высот, Кэрри, и давай как-нибудь добудем наш мешок с долларами.
– Билли, – с усилием сказал Уайт, – я попробую. Я не стану обещать, что нарисую эту картину, но я попробую. Я пойду на это, и я пройду через это испытание, если только смогу.
– Вот это деловой разговор, – сердечно сказал Кио. – Молодец! Теперь вот еще что: ты поторопись с этим портретом, заканчивай его как можно скорее. Если нужно, попроси, чтоб тебе в помощь дали пару мальчиков, которые будут разводить краски. Я тут немного походил по городу – вижу теперь, что к чему. Народу уже тошно от этого «Блистательного освободителя». Говорят, он слишком уж разбрасывается концессиями, а еще его обвиняют в том, что он собирается заключить с англичанами небольшую сделку – продать им всю страну с потрохами. Нужно закончить картину и получить за нее деньги до того, как начнется заварушка.
В обширном патио замка Casa Morena президент приказал натянуть огромный тент. Здесь Уайт и устроил свою временную мастерскую. Каждый день великий человек уделял два часа на то, чтобы позировать художнику.
Уайт работал на совесть. По мере того как работа продвигалась вперед, у него попеременно наступали период горьких насмешек, период бесконечного презрения к себе, период угрюмого уныния и период сардонического веселья. Кио, с терпением великого генерала, успокаивал, уговаривал, льстил, доказывал – в общем, делал все возможное для того, чтобы Уайт продолжал работу.
Через месяц Уайт сообщил, что картина готова – Юпитер, Вашингтон, ангелы, облака, пушки и все остальное. Когда он сказал об этом Кио, его лицо побледнело, и он крепко сжал губы. Еще Уайт рассказал, что картина президенту очень понравилась и он распорядился повесить ее в Национальной галерее государственных деятелей и героев. Его попросили завтра зайти в Casa Morena, чтобы получить гонорар. В назначенное время он уехал из гостиницы. Перед его отъездом Кио весело болтал об успехе их предприятия, но Уайт не разделял его веселья.
Через час он вошел в комнату, где ждал его Кио, швырнул свою шляпу на пол и уселся на стол.
– Билли, – произнес Уайт с усилием и каким-то неестественным голосом, – у меня есть немного денег, я вложил их в предприятие моего брата в Оклахоме. На проценты с этих денег я и жил, пока изучал живопись. Я заберу свою долю и отдам тебе все, что ты потерял на этом деле.
– Не вышло?! – возопил Кио, подпрыгивая от удивления. – Разве он не заплатил тебе за картину?