– Да, мне заплатили, – ответил Уайт. – Но картины больше нет, а значит, нет и оплаты. Если тебе интересно послушать – изволь – сейчас расскажу тебе эту поучительную историю во всех подробностях. Мы с президентом стояли и смотрели на картину. Его секретарь принес и вручил мне чек на десять тысяч долларов. Чек выписан на Нью-Йоркский банк, все в самом лучшем виде. Но в ту же секунду, когда я прикоснулся к этому чеку, я прямо взбесился. Я изорвал его на мелкие кусочки и швырнул их на пол. Какой-то рабочий неподалеку перекрашивал стены. Его ведро с краской пришлось мне очень кстати. Я схватил его малярную кисть и быстро закрасил синей краской весь этот кошмар стоимостью в десять тысяч долларов. Я поклонился и вышел. Президент не произнес ни слова и даже не пошевелился. Он был удивлен, вероятно, первый раз в своей жизни. Я понимаю, Билли, что это очень жестоко по отношению к тебе, но я ничего не мог с собой поделать.
В Коралио было неспокойно. На улице был слышен глухой неясный ропот, который все усиливался и в котором можно было иногда различить высокие крики. Крики складывались в слова: «Bajo el traidor – Muerte el traidor![191]»
– Ты только послушай! – горько воскликнул Уайт. – Уж до такой-то степени я понимаю по-испански. Они кричат: «Долой предателя!» Я уже слышал эти крики на улице. Это они обо мне. Я предал Искусство. И я не мог не уничтожить эту картину.
– Если бы они кричали: «Долой полного кретина», это намного лучше подошло бы к твоему случаю, – вспылил Кио. – Ты изорвал десять тысяч долларов как старую тряпку, только потому, что твою совесть, видите ли, беспокоит тот факт, каким именно образом ты размазал по холсту полфунта красок ценою в пять долларов. В следующий раз, когда я буду подбирать компаньона для участия в каком-нибудь деле, я заставлю его пойти со мной к нотариусу и поклясться, что он никогда в жизни даже не слышал слова «идеал».
Кио вышел из комнаты весь белый от злости. Уайт, хотя и видел, что его друг очень на него сердит, не слишком от этого расстроился. Презрение к нему со стороны Билли Кио казалось мелочью по сравнению с тем во сто крат большим презрением к самому себе, которого ему едва удалось избежать.
Волнения в Коралио все усиливались. Вспышка была неизбежна. Причиной народного недовольства стало присутствие в городе розовощекого здоровяка-англичанина, который, по слухам, представлял здесь правительство своей страны и якобы прибыл в Анчурию, чтобы заключить с президентом какую-то сделку, в результате которой весь народ попадет в лапы иностранной державы. Президента обвиняли в том, что он не только отдает иностранцам бесценные концессии, но еще и собирается взять у англичан деньги на покрытие государственного долга и передать им в качестве залога все таможни. Долготерпение народа кончилось, и люди решили показать, что они кое с чем не согласны.
Именно в эту ночь и в Коралио, и в других городах страны народная ярость вырвалась наружу. Шумные и опасные толпы людей бродили по улицам, то рассеиваясь, то собираясь вновь. Огромную бронзовую статую президента, которая стояла на центральной площади, сбросили с пьедестала и разбили на бесформенные куски. С общественных зданий посрывали все памятные доски, прославлявшие «Блистательного освободителя». Все его портреты, висевшие в государственных учреждениях, были изорваны в клочья. Толпы людей даже пыталась штурмовать Casa Morena, но их разогнали войска, которые остались верны президенту. Всю ночь в городе царил страх.
Величие Лосады доказал тот факт, что к полудню следующего дня порядок был полностью восстановлен и вся власть по-прежнему находилась у него в руках. Он выпустил обращение к народу, в котором решительно отрицал факт проведения каких-либо переговоров с Англией о чем бы то ни было. Были выпущены специальные плакаты с заявлением сэра Стаффорда Воуна – того самого розовощекого англичанина, – и это же его заявление напечатали также во всех правительственных газетах. В своем заявлении сэр Воун сообщал, что его визит носит исключительно частный характер и не имеет никакого международного значения. Он просто путешествует, без всякого злого умысла. На самом деле (по его словам) с момента своего приезда он даже ни разу не говорил и не встречался с президентом.
Во время всех этих беспорядков Уайт готовился к отъезду домой. Пароход должен был прибыть через пару дней. Около полудня неугомонный Кио взял свой фотоаппарат и отправился немного прогуляться, надеясь таким образом скоротать медленно тянувшиеся часы. В городе было сейчас так спокойно, как будто мир никогда и не покидал своего излюбленного места на красных черепичных крышах.
Около шести часов вечера Кио вбежал в гостиницу с каким-то решительно-особенным видом. Он немедленно уединился в маленькой темной комнатке, где обычно проявлял фотографические снимки.
Через полчаса сияющий Кио вышел к Уайту на балкон, при этом он улыбался хитро и зловеще.
– Как ты думаешь, что это такое? – спросил он, помахивая в воздухе фотокарточкой размером 4x5 дюйма[192].