Много было пересудов и догадок относительно цели его пребывания в городе, пока однажды Дикки не заставил все эти разговоры умолкнуть, открыв маленький магазинчик, в котором стал продавать табак, dulces, поделки индейцев: вышитые куртки, замшевые zapatos и плетеные изделия из камыша. Но даже тогда он не изменил своих привычек – весь день и полночи он пил и играл в карты в компании с comandante, директором таможни, jefe politico[200] и другими веселыми гуляками из числа местных чиновников.
Однажды Дикки увидел Пасу, дочь мадам Ортис, когда она сидела во дворе гостиницы де лос Экстранхерос, и замер как вкопанный. Вероятно, впервые за все время его пребывания в Коралио, можно было увидеть, что Дикки Мэлони стоит без движения. А затем он сорвался с места и, как молодой олень, поскакал разыскивать Васкеса, своего приятеля из местной золотой молодежи, чтобы тот немедленно представил его этой прекрасной сеньорите.
Молодые люди называли Пасу «La Santita Naranjandita». «Naranjandita» – это испанское слово, обозначающее один оттенок, который не так просто описать на любом другом языке. Если мы скажем «маленькая святая, самого прекрасного нежно-оранжево-золотого цвета», то мы получим примерное описание дочери мадам Ортис.
Помимо прочих спиртных напитков мадам Ортис продавала ром. А ром, знаете, искупает все грехи остальных товаров. Изготовление рома – это, заметьте, монополия государства, а продавать товары, которые производит государство, это вполне уважаемое и даже почетное занятие. Более того, даже самый придирчивый формалист не смог бы найти в этом заведении никаких недостатков. Никто там не буянил и не дрался – посетители пили с таким тихим и скорбным видом, как будто над ними реяли тени предков Мадам, потому что у нее была такая древняя и величественная родословная, которая подавляла собою даже веселящее воздействие рома. Ибо разве не была она из рода Иглесиасов, которые прибыли сюда вместе с Писарро? И разве ее покойный муж не был comisionado de caminos у puentes[201] при канцелярии губернатора округа?
По вечерам Паса сидела у окна в комнате рядом с той, где пили посетители, и мечтательно перебирала струны своей гитары. А затем, по двое и по трое, начинали приходить молодые caballeros, которые с важностью усаживались на стульях у противоположной стены комнаты. Они приходили, чтобы вести осаду сердца «La Santita». Их способ ухаживания (скажем прямо, не особенно умный) заключался в том, что они надували щеки, бросали на Пасу гордые взгляды и выкуривали дюжину дюжин сигарет каждый. Даже нежно-оранжевые святые предпочитают, чтобы за ними ухаживали как-то по-другому.
Звуки ее гитары плавно скользили сквозь обширные ущелья пропитанной никотином тишины, а донна Паса в это время все спрашивала себя: неужели все те романы, в которых она читала о галантных и более… более смелых кавалерах – неужели все это выдумки? Через регулярные промежутки времени Мадам заглядывала в комнату, при этом взгляд ее как бы сам по себе вызывал у кавалеров жажду, и вот уже слышен хруст туго накрахмаленных белых брюк – это один из caballeros отправился к стойке бара.
Следовало ожидать, что на этой сцене рано или поздно появится и Дикки Мэлони. Оставалось уже не так много дверей в Коралио, куда он еще не успел сунуть свою рыжую голову.
Через невероятно короткий период времени после того, как Дикки впервые увидел ее, он уже сидел в этой комнате рядом с ее креслом-качалкой. Сидение у стены не входило в его программу ухаживаний. Его план покорения сердца Пасы заключался в том, чтобы предпринимать атаки с близкого расстояния. Взять крепость одним неотразимым страстным, красноречивым штурмом – такова была тактика Дикки.
Паса вела свой род от самых гордых испанских семей в Анчурии. Кроме того, у нее имелись еще и другие преимущества, совершенно необычные для любой анчурийской сеньориты. Два года она училась в Новом Орлеане, и после этого у нее появились определенные амбиции – она стала думать, что ей уготована судьба намного лучшая, чем та, что обычно выпадает девушкам ее страны. И все же она уступила первому попавшемуся рыжеволосому проходимцу с бойким языком и приятной улыбкой, который ухаживал за ней правильно.
Вскоре Дикки отправился с ней в маленькую церквушку, что стояла на углу Plaza de la Republica[202], и к длинной цепочке ее аристократических фамилий добавилось еще и «миссис Мэлони».
И с этого момента доля ее была не слишком завидной – целыми днями одиноко сидела она, как фарфоровая Психея, с терпеливыми, святыми глазами за чистеньким прилавком маленького магазинчика, пока Дикки пил и гулял со своими веселыми знакомыми.
Женщины, которые, как известно, добры по своей природе, увидели здесь удобную возможность провести вивисекцию и стали изящно издеваться над ней, жестоко попрекая привычками мужа. Она обратила на них свой прекрасный сияющий взгляд, полный печального презрения.