– Повесят или в перестрелке во время побега застрелят – это же один черт. А если будет ждать, он пока останется живой. Пока я так думаю, – и, немного помолчав, совсем другим голосом Японец добавил: – Мне за него жаль.
Корень сжал кулаки и дышал тяжело, с надрывом. Таня же безучастно смотрела в окно.
– Я буду думать, – сказал Японец, ясно давая понять, что аудиенция подходит к концу, – если что дотумкаю, сообщу.
Корень уже взялся за ручку двери, как Таня вдруг сказала:
– Ты слышал когда-нибудь о клубе Анубис? Что это за клуб?
– Знакомое название. Что-то такое доносилось со свистом, а вот откуда, не помню. По-моему, это закрытый карточный клуб. Клуб для богачей. Там такие ставки… Играют только очень богатые люди. Но, может, я и ошибаюсь, и это совершенно не то.
– А ты можешь узнать для меня, что это за клуб? Как туда попасть, где находится?
– А я за это знаю? Тебе-то это зачем? – Японец прищурился. – Что ты еще задумала?
– Так, ничего серьезного. Просто хочу знать.
– Странная просьба. Но если это тебе действительно нужно… Я постараюсь узнать, – Японец был заинтригован просьбой Тани, но виду не подавал.
– Очень нужно. Спасибо тебе.
– Я сообщу, – сказал Японец, и Корень с Таней вылезли под дождь.
Автомобиль, урча, скрылся в темноте. К Корню подошли его люди. За поворотом, возле обочины, стояла старая пролетка, в которой они приехали сюда. Пока они шли к пролетке, Таня сказала Корню:
– Я знала, что ничего не получится сделать. Я с самого начала поняла, что ничего не выйдет.
Корень не отвечал. Он шел, сжав кулаки, тяжело дыша, и вел себя так, словно совершенно не слышал слова Тани. И только когда они уже сели в пролетку, Таня поняла, почему Корень молчал. Он плакал. По его грубоватому, обветренному лицу текли слезы, страшные мужские слезы. И он даже не думал их скрывать.
Крепко заперев дверь изнутри, Таня сидела на кровати в своей комнате, обхватив руками колени. В доме стояла полная тишина. Состояние бабушки сильно ухудшилось и в последние дни она почти все время принимала микстуру, специально выписанную для нее доктором Петровским с обезболивающим и снотворным, и поэтому почти все время была в тяжелом забытьи.
Бабушка уже не вставала с постели и почти не разговаривала, не способная очнуться от искусственного лекарственного сна. Нанятая Таней сиделка находилась при ней неотлучно, но бабушка уже не узнавала ни сиделку, ни Таню. Она существовала исключительно в своем мире, не имеющем ничего общего с реальностью. И Таня очень надеялась, что этот искусственный мир гораздо счастливее, чем ее настоящая жизнь.
Каждый день Таня заходила в комнату бабушки и сидела возле ее постели, держа в своих руках ее холодные худые, морщинистые руки. Таня целовала их, пытаясь согреть, но тонкие пальцы никак не реагировали на прикосновения. Бабушка умирала, и доктор Петровский не скрывал от Тани правду о том, что счет идет на дни.
– Если б не ваш хороший уход, она бы умерла еще месяц назад, – говорил он, – но вам удалось совершить чудо и каким-то образом продлить ее жизнь. Это самое настоящее чудо любви.
Но Таня не верила, что это чудо. Чудо оборачивалось для нее таким невыносимым страданием, что после этих походов в комнату бабушки она не могла ни есть, ни говорить.
Бабушка ничего не знала об аресте Геки – она уже была в забытьи, когда к Тане пришла эта беда. Что же касалось изменения их финансового положения, то Тане кое-как удалось ее уверить в том, что она стала модной портнихой и работает в очень дорогом ателье.
– Я стала совсем как ты, бабушка, – говорила Таня, – у меня очень много заказов. Приходится работать даже по ночам.
Неизвестно, верила ли бабушка. Иногда Таня ловила в глазах ее затаенную печаль, но она утешала себя только одним: даже если бабушка догадывалась, что что-то не так, все равно она даже предположить не могла настоящей правды.
Вернувшись из квартиры Геки, Таня заперлась у себя и, застыв в кровати, стала напряженно думать. Четыре жертвы Людоеда. Четверо убитых мужчин. Было ли между ними что-то общее? Ответ напрашивался сам собой: да, было. Все они были людьми богатыми, уважаемыми членами общества, все занимали определенное социальное положение, но Людоеда не интересовало их имущество – он не брал у жертв ни золота, ни денег.
Не считая мальтийца, которому было около тридцати лет, всем остальным жертвам было от пятидесяти до шестидесяти. Таня вспомнила, как об их возрасте говорил Сосновский. Коган – 53 года. Мальтиец – 30 лет. Купец Сарзаки – 59 лет. Татарский – 58 лет. У троих возраст похожий. Это возраст пресыщения, когда в жизни уже повидал всё. И очень многое (учитывая их финансовое положение) они могли себе позволить. Все жертвы были избалованными, эгоистичными людьми. И всех их объединяло одно: они были любителями развлечений, они искали развлечений – и нашли, на свою голову.
Таня принялась думать, что она знает о жертвах Людоеда. Богатейший колбасный король Коган. Адреса его Таня не знала. Подвергался налету Корня – Гека рассказывал об этом. Был убит первым.
