– А теперь же всё для молодых, а не для таких, как ты. Им и квартиры, и семьи, и счастье. А тебе ничего. А ты же очень хорошая, умная, добрая… Я даже не думал, что вы с мамой меня не бросите, ухаживать будете. Я знаю, что ужасно себя вёл все эти годы. Многие мои бывшие собутыльники тоже испортили по дурости отношения с близкими, а теперь дети с ними знаться не хотят, кого-то даже из дома выгнали. А ты и мама со мной возитесь. Тебе бы со своими детьми возиться…
– Да не хочу я ни с кем возиться! – фыркнула Люда, потому что терпеть не могла, когда её начинали хвалить или жалеть.
– Так и не с кем. Не с кем создать отношения, когда кругом пьянство да похабщина.
– Ладно, батя, переживём и это как-нибудь.
Но всё же так грустно стало ей от этого разговора, что она даже ночью плакала в подушку. Казалось ужасно несправедливым, что её несостоявшиеся женихи тупо спились, а теперь остатки их поколения дразнят рекламой с красивыми семейными отношениями и счастливыми карапузами. Её поколение окрестили неудачниками и забыли. А чего их помнить? Ничего не сумели, не успели, не создали. Не сумели вот
– Ты чего такая красноглазая сегодня? – спросила её на следующий день терапевт Нонна, когда они пили чай в регистратуре. – Не иначе в подушку плакала.
– Ой, Людка, не иначе влюбилась! – подхватила тему анестезиолог Римма. – Колись, в кого?
– Да ну вас! – отмахнулась Людмила. – Некогда мне влюбляться.
– Да и не в кого, – подсказала Нонна.
– Да и незачем, – ещё больше рассердилась Люда. – Поздно.
– Ничего себе «поздно»! – удивилась Римма. – Мне вот на два года больше, чем тебе, но я не считаю, что мне поздно. Скажи, Нон.
– А чёрт его знает, что нам там поздно, а что рано. Замуж поздно, а сдохнуть рано, вот и балансируй. Когда баба не востребована как женщина, когда она нужна только как подстилка или нянька для алкаша или маменькина сынка, а не как жена и любовь всей жизни, ей только и остаётся постареть раньше времени или молодиться лет до ста. В сущности, одно и то же, только с разными знаками. И то, и это – печальное зрелище. А в брак на самом деле надо вступать лет в двадцать, когда голова пустая. Так ещё Марк Бернес говорил.
– Почему это? – совсем приуныла Римма.
– А потому что у молодых снижен порог восприятия, поэтому они легко переживают и боль, и предательство, и неустроенность. Я вот не помню, как мы питались, сколько часов в сутки спали, когда нам было двадцать лет. А сейчас от переедания или недоедания шутя умереть можешь. И ничего не попишешь – возраст. А безрассудная молодость для того и дана, чтобы совершать такие безумные, но очень важные для жизни вещи, как создание семьи. Это же на самом деле очень трудно – семью создать и сохранить вопреки всему. А с годами наступает возрастная рассудительность, которая не позволит затеять такое безумие, и никуда от неё не денешься. Возраст ведь страшен не столько морщинами, целлюлитом и слабым скелетом – только поклонницы коллагена, силикона и прочих полимеров считают, что победив их, можно снова стать молодой. Возраст опасен рассудительностью, мудростью, от которых никаким пиллингом или лифтингом не избавишься. Что в современном, так называемом, цивилизованном мире принято считать молодостью? У женщин это – способность всегда молодо и привлекательно выглядеть, а у мужчин – активное состояние гениталий. Докажи им, что этому способствует, например, коровье дерьмо – они его ложками будут жрать с верой, что от этого все морщины исчезнут или писька всегда стоять будет. Такую «молодость» медицина давно научилась искусственно регулировать. Но душа-то состарилась, поумнела, устала от дураков.
– Для души сейчас тоже куча омолаживающих таблеток придумана, – сказала Римма.
