– Так Мензуркин-то этой Мане-Эле не дядя и не отчим, – захихикали Паша и Алина, а остальные как-то внимательно смотрели на Иорданову.
– Да не в этом дело! Дело в том, что она прекрасно понимает, что не пара ему, что у них не семья, а мезальянс. А он этого не понимает, вот ей и приходится идти на такой ужасный поступок.
– Ха-ха, мезальянс! Троегубов им вон квартиру купил. Он-то думает, что как раз Мензуркин его доченьке не пара. Вот она и куражится.
– Это потому, – объяснила Антонина Михайловна, – что некоторые бабы исторически привыкли к тому, что мужики их за косы таскают да кнутом охаживают. Поэтому как встретят хорошего мужчину, первым долгом считают ноги об него вытереть. Привыкли бабы к рабству, к услужливости. Хорошего слугу ведь никто не выгонит, а плохому сразу откажут от места, вот им и кажется иногда, что соглашаться с мужчиной – это признак рабства, а дурное поведение по отношению к нему – признак освобождения. Вот и ругаются даже безо всякого повода. Да и мужики такие есть, которые боятся бабе даже в пустяке уступить.
А Григорий Захарович теперь засиживался на работе до ночи, а то и ночевал прямо в кабинете на сдвинутых стульях. Галина носила ему домашние обеды, чтобы он не довёл себя до полного истощения. В конце концов, она забила тревогу, что Григорий Захарович близок к такому состоянию, когда впору вызывать психиатра. Дамы нашего отдела поспешили к нему в кабинет и увидели, как Мензуркин хнычет:
– Не могу-у-у без неё-о-о!
Эмма Сергеевна отвесила ему звонкую оплеуху, отчего он хныкать перестал, но продолжал верещать о своём горе:
– Она меня не любит. Я вчера заходил справиться о её здоровье, она даже не вышла.
– И правильно сделала. Ты посмотри, на кого ты стал похож, Мензуркин! – всплеснула руками Елена Николаевна. – Будь ты мужчиной, а не… не знаю кем! Вы, современные мужчины, совершенно разучились вести себя по-мужски. Одни ведут себя слишком брутально и грубо, думая, что именно в хамстве и грубости заключается сила мужского характера. Другие чуть ли не просят, чтобы все их унижали и относились как к дерьму. А настоящий мужчина обладает прежде всего непоколебимой внутренней уверенностью. Именно внутренней, а не внешней, которую мальчики сопливые любят друг другу демонстрировать.
– Как это? – всхлипнул несчастнейший из несчастных Григорий Захарович.
– Ну, как? Так. Даже не знаю, как это объяснить… Ну вот, ты только не обижайся, но на тебя достаточно один взгляд бросить, чтобы прочитать твою основную мысль: «Никто меня не любит, я сам себе противен». Ты же молодой мужик, а ходишь как бурлак, как будто на тебя сверху Александрийскую колонну навалили! Да ещё и семенящей походкой, словно ты лебёдушка из ансамбля «Русская берёзка». Разве мужчины так ходят?
– Не знаю.
– Зато я знаю. Не ходят так мужчины! И распрямись. Так сутулишься, что кажешься каким-то карликом, хотя смотри какая ты у нас дубина: метр девяносто, не меньше. Ты вот в армии служил?
– У меня плоскостопие.
– Плохо. Плоскостопие – это уже целая деталь. Ты себе представляешь, чтобы у героя романа было плоскостопие? Чтобы, скажем, Джеймс Бонд им страдал и ходил от этого как гусь лапчатый? Надо срочно от него избавляться. Надо вырабатывать походку старшины взвода, армейского инструктора – самый оптимальный вариант мужчины. Даже генералы так не умеют.
– Как же я так смогу?
– А ты представь, что ведёшь за собой целый взвод желторотых новобранцев, которые копируют каждое твоё движение, смотрят на тебя, как на эталон для подражания. Как на Бога смотрят! Или вообрази, если уж образ военного тебя пугает, что ты – звезда экрана. Тысячи людей хотят быть похожими на тебя… Ты как думаешь, захочет тебе кто-нибудь подражать, увидев, как ты тут плачешь, как ты ходишь и какую одежду носишь?
– Ах… – только и вздохнул Григорий Захарович.
– Да, Гриша. Ты прямо как Петя Трофимов из «Вишнёвого сада», – подтвердила Эмма Сергеевна. – Я не понимаю, почему ты так паскудно сам к себе относишься? Ты же неплохую зарплату получаешь, а одеваешься в какие-то поповские рясы. Ну вот что это на тебе?
– Костюм.
– Это не костюм, а чёрт знает что! – подхватила эстафету Алина. – Мой дед-тракторист приличнее тебя одевался.
– Я не желаю быть разнаряженным франтом, – с некоторой твёрдостью в голосе пробубнил Мензуркин.
– Нет, ну он точно, как Петя Трофимов! Вылитый разночинец. И причёска соответствующая. Вот для кого ты эти пересыпанные перхотью волосья отрастил? Полно всевозможных средств и для жирных волос, и от перхоти, а ты как отец Фёдор из «Двенадцати стульев»… Борода бы вот тебе не помешала, чтобы скрыть твой безвольный овал лица. Но только не окладистая, а короткая и ухоженная… А как же ты думал? Ты только представь себе, как твоя Элечка захочет с тобой жить семейной жизнью, если ты вот так заявишься к ней в таком затрапезном виде?
– Не могу-у без не…
