– Ничо, это пройдёт, – злобно отзывается ещё один пассажир, который тоже пострадал: девица больно ударила его по голени, когда закидывала ногу. – Какой-нибудь гопник облапает за такие-то старания, она и успокоится. Поймёт, что не стоила игра свеч.
– Ха-ха-ха!
Пожилые пассажиры начинают с каким-то нарастающим наслаждением садировать несуразную дуру, у которой в самом деле кроме ног ничего больше не наблюдается. Им радостно, что появилась возможность кого-то «построить», отвести душу, чтобы не было совсем тошно, что перед этим пришлось три часа добираться до вокзала, ждать поезд, бегать по перрону с надоевшими, но таким нужным сумками и рюкзаками. Им отрадно, что жертва не может встать и уйти, потому что вагон забит, что и муха не пролетит. То есть люди отравляют друг другу и без того пакостные условия проезда всеми подручными и даже подножными средствами и способами. Кто-то лягается, кто-то пихается, в ответ на замечания хамит, тут же получает хамство ещё большего накала. И каждый, кто больше напакостит и нахамит, натрясёт грязи с обуви или багажа на сидящих рядом, почему-то считает себя выигравшим очень значительную битву.
– Да идите вы все! – вспыхивает девица, вся сжимается и складывает свои неуклюжие костистые ноги под скамейку. Она смотрит на попутчиков таким ненавидящим взглядом, от которого они должны бы превратиться в кучку пепла. Но они и не собираются воспламеняться, а только больше переходят в наступление. Девица понимает, что взгляд её не обладает воспламеняющими качествами, хотя она и пыталась их в себе развить по советам модной литературы «Как стать круче всех прочих дураков», поэтому на глаза наворачиваются слёзы досады и уродующей любое женское лицо злобы.
– Ноги-то, ноги-то повыше задери, а то не всему вагону ещё видно, что там у тебя между них! Трусы-то хоть есть, лахудра?
– Да зачем они ей? Она ж постоянно в боевой готовности находится. А ну как бык какой подвернётся…
– Сам козёл!
– Ха-ха-ха!
– Папа, а почему люди так ругаются?
– Потому что давно не было электрички.
– А почему?
– Потому что никак не могут сделать нормальный график движения поездов, чтобы все могли нормально уехать, приехать, чтобы всем хватило места, чтобы никто не нервничал. Уставшие люди забились в вагоны, как селёдки в бочку, и начинают потихоньку друг друга ненавидеть. Но они злятся не на друг друга, а на эту неустроенность, духоту, тесноту, на невозможность как-то иначе устроить всё в жизни.
– Как иначе?
– Как-то разумней и человечней, что ли.
– А кому это нужно, чтобы людям было так тесно и неуютно?
– Не знаю.
– Но если это есть, значит это кому-то нужно?
Это напротив моего купе у окна сидит ребёнок-почемучка, хорошенький мальчик лет шести. Он в отличие от других детей не бесится, не жуёт что-то без остановки, не канючит «ну купи-и-и!», а увлечённо читает какую-то хрестоматию, но шум и гам то и дело отвлекают его от этого занятия. Чувствуется, что этот удивительный ребёнок растёт в хорошей семье. Не в плане материального достатка, а в условиях отсутствия традиционного для России подавления в виде преград и искажений его умственного и духовного развития. Поэтому он никогда не слышал такого отчаянного мата, тем более в женском исполнении. Он испуганно и в то же время с любопытством смотрит на то, что творится вокруг и расспрашивает обо всём сидящего рядом отца. Отец его похож на великого русского писателя Тургенева, он охотно и обстоятельно отвечает сыну на все вопросы. Рядом с ними сидит пьяный мужик с налитыми кровью глазами, и чувствуется, что его всё больше и больше раздражает этот островок культуры и интеллигентности посреди лающей матом публики.
В соседнем купе сидит мамаша с дочкой. Дочке лет пять, она лижет языком грязное стекло и в ответ на замечания матери кричит что-то про чмо тряпичное.
– Элиза, захлопни хавальник! – шипит ей мать, нехотя отрываясь от своего мобильного телефона.
– Сама ты чмо тряпичное! – реагирует дочь.
– Элиза – это значит Лиза, Лизавета? – интересуется сидящая рядом бабулька.
– Лизовета – это Лизовета, а Элиза – это Элиза, – зло отвечает мать, пародируя окающий говор старушки.
– Господи, – отлипает от неё старуха после такой порции яда. – Элиза… У нас так козу в деревне звали. Строптивая была – жуть.
– А вы слышали анекдот, как Марья по фамилии Дерьмо решила сменить имя на Мэри? – зычно спрашивает кто-то из картёжников, азартно режущихся в дурака напротив вылизанного Элизой окна и не обращающих никакого внимания на возмущение их словами Элизиной мамаши.
– А у нас в классе девку одну звали Магданелла Козлова.
– Ха-ха! Хе-хе!
– А у нас во дворе жил мальчик Юпитер Похлёбкин.
– И как его звали в детстве?
– Юпик.
– Как?! Ой-ё! Ха-ха-ха, умру щас!
