К дому подъехали на сто десятом ЗИСе. Кроме шофера, в нем сидели еще два офицера ГБ.
— Значит, так! — сказал он дернувшимся следом за ним офицерам. — Стоять возле калитки и в дом не входить. Были бы вы в гражданском, куда ни шло, а то хозяйку сейчас напугаете до смерти. Тебя как зовут? Михаил? Вот ты и пойдешь со мной, поможешь с вещами.
Забрав шофера и оставив возле машины недовольных офицеров, он вошел в дом и сказал встретившей его в прихожей хозяйке:
— Съезжаем мы от вас, Ангелина Васильевна! Ничего не поделаешь — вызывают в Москву!
— Лида, нас ждет машина, — сказал он стоявшей за мольбертом жене. — Уезжаем в Москву. Я начинаю собирать вещи, а ты успокой хозяйку. И вот еще что… Если начнет сильно убиваться, спроси, согласна ли будет переехать к нам. Конечно, это при условии, что будет такая возможность. Все поняла? Поговорим потом, а то сейчас сюда примчится толпа офицеров, и тогда Ангелине уж точно будет конец.
Он отдал шоферу два чемодана с летними вещами и бельем, которые они не открывали, а сам стал собирать саквояж. Когда затянул ремни, возвратился шофер и пришла вся заплаканная жена.
— Ты‑то чего ревешь? Лида, сейчас Миша отнесет саквояж, а ты давай переодевайся в дорогу и собирай свои краски. Михаил, скажи, что нам нужно еще минут десять уложить вещи и переодеться. Последний чемодан я как‑нибудь донесу сам.
— Она согласна, — сказала Лида, вытирая лицо. — Мы ее действительно возьмем?
— Если будет куда и позволит наше положение. Малыш, шевелись быстрее! Нам еще часов пять ехать. Давай уложу кисти и краски. Картину вместе с мольбертом положим отдельно. Так, я все забираю, иду к машине и жду тебя.
Его появление сопровождающие встретили с видимым облегчением. Уже хорошо. Значит, не арест, иначе хрен бы кто его слушал. Он положил в багажник последний чемодан, а сверху пристроил мольберт с холстом.
— Нечего вам мерзнуть, — сказал он офицерам. — Садимся в машину и ждем. Сейчас выйдет жена, и поедем.
Через несколько минут Лида вышла, но не одна, ее провожала плачущая хозяйка. У калитки девушка ее поцеловала и выбежала на улицу.
— Садись, — сказал ей открывший дверцу Алексей. — Ну же! Все, поехали.
Когда подъехали к горотделу милиции, в их машину сел Капустин.
— Прекрасно выглядите, — сделал он комплимент Лиде. — Михаил, поезжай за головной машиной. Алексей, могу вас обрадовать: в милиции вы больше не служите. Надеюсь, настоящие документы сохранили? Если хотите, можно восстановить вашу работу в министерстве.
— Там будет видно, — неприязненно ответил Самохин.
Появление Капустина опять круто меняло их жизнь, а к худу или к добру эти перемены, еще предстояло выяснить. Он сохранил самообладание, хотя прекрасно понимал, насколько мало от него сейчас что‑либо зависело. Ни о каких условиях с его стороны речи не шло. Стоит им взяться за Лиду, и он сделает все, что потребуют. Ладно, они еще поборются.
— Куда мы едем? — спросил он Капустина. — То, что в Москву, понятно. Куда вы нас определите?
— Переночуете в гостинице ЦК, а где вам жить потом, решать буду уже не я.
С час выбирались из города, после чего смогли увеличить скорость. Еще через час начало темнеть. Вскоре уже ехали при свете фар. Вся дорога заняла немногим больше четырех часов, и потом еще поколесили по Москве, пока не остановились у гостиницы «Октябрьская». Формальности заняли несколько минут, после чего Самохиных проводили в номер и принесли в него вещи.
— Я могу быть уверен в том, что вы до утра никуда не исчезните? — спросил Капустин.
— Я похож на идиота? — сказал Алексей. — Не собираюсь я никуда бежать. Сказали бы тогда, что от Кузнецова, вообще бы никуда не бегали. Не верите — ложитесь в гостиной, там есть где пристроиться.
Сказанное не соответствовало истине, но Алексей прекрасно понимал, что теперь их без присмотра не оставят, и убежать не дадут.
— Как они нас нашли? — спросила Лида, когда их оставили в номере вдвоем.
Номер мог прослушиваться, но ничего страшного в этом Алексей не видел. Пусть слушают, если есть желание.
— Вознесли тебя на вершину славы и устроили выставку картин в Третьяковке. Не веришь? Мне об этом сказал Капустин. Забрали у Светланы портреты, после чего расхвалили во всех газетах и написали, что примут с распростертыми объятиями всех, у кого есть твои работы. Наверное, привели твой автограф.
— Дура! — сказала о себе Лида.
— Ладно, хватит заниматься самобичеванием, — сказал ей Алексей. — Давай ложиться спать. Раз за нас взялось правительство, нашли бы и без твоих картин. В министерстве все равно знали наши новые документы, сами делали. Даже если бы забились в какую‑нибудь глушь, только дольше погуляли бы.
— И что теперь?
— Слышала, что сказал Капустин? Завтра будут решать, что с нами делать. Придется делиться информацией раньше, чем я планировал. Надеюсь, что разговор будет все‑таки с первыми лицами, и что я в них не ошибся.
— А если нет?
