Мне было одновременно и нестерпимо больно и радостно слышать все это. Омытые слезами, эти огромные голубые глаза были еще прекраснее. Я никогда не смогу пробудить в мужчине ни любви, ни желания, но я смогла много больше: Билли, вечно улыбающийся и насвистывающий веселые песенки, не смог скрыть своих потаенных страданий и сотрясается передо мной в искренних горьких рыданиях!
Как бы мне хотелось теперь исцелить его душу, чтобы он снова стал прежним Билли!
– Что же нам теперь делать?! – исступленно кричал он. – Господи, ребенок! Если она теперь умрет, то врач наверняка подумает…
– Я не позволю им умереть! – успокаивала я Билли. – Я все распущу! Обещаю тебе, Билли, я найду способ распустить все до последнего стежка!
Он ошарашенно смотрел на меня своими мокрыми от слез глазами:
– Распустишь? Ты о чем?
Странная штука – любовь, она вытаскивает на свет самое сокровенное, развязывает язык в два счета, правда? Я никогда не произносила это вслух даже наедине с самой собой. Но стоя вот так, с Билли, ощущая его слезы на своей коже и волосах… Я больше не могла молчать. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула:
– Это проклятье… Необъяснимый зловещий дар, Билли! Эта смертоносная сила в том корсете, что я сделала для Кейт. Это моя вина. Только я виновата. Я хотела отомстить ей. Хотела, чтобы она страдала.
– Что?!
– Я думала, что она тоже убивала Мим! – закричала я. – Я сделала этот корсет для того, чтобы он уничтожил Кейт! Чтобы наслать на нее болезнь, от которой она умрет!
Открыв глаза, я увидела, что Билли смотрит на меня в полном недоумении.
– Ты… Что ты сказала?!
Я взяла в руки неоконченную шаль и стала размахивать ею перед Билли:
– Ты никогда не удивлялся тому, что с моим появлением очень многие клиенты миссис Метьярд начали болеть? Так вот, это все моих рук дело! Мои стежки! У меня такая способность – я могу насылать на людей болезни, слепоту и даже смерть!
Выпалив все это, я почувствовала громадное облегчение. Я поделилась с ним всем, о чем до сих пор молчала. Всем, чем была отягощена моя черная душа: Наоми, папа, мама… Когда я дошла до кусочков рыбки Мим, вшитых в корсет Кейт, мне стало так легко, что я готова была воспарить над этой комнатой.
Билли смотрел на меня из-под своих насупленных бровей. Ни одна мышца его лица даже не дрогнула. Я попыталась хоть как-то истолковать это для себя. Это точно не оцепенение от ужаса. Нет. Он не верит мне. Он не может принять это, взять в толк.
– Ты не в себе, Рут! От всего этого у тебя просто помутился рассудок.
– Нет! Это все чистая правда! И я докажу вам всем это! Когда я доделаю эту шаль – она излечит Кейт! Мне только надо…
Билли схватил меня за руку:
– Давай еще раз. Я правильно понял? Ты только что призналась мне, что пыталась убить мою жену?
Как напряженно он смотрит на меня! Прямо буравит взглядом! И чувствую, что он жаждет, чтобы я сейчас сказала «да»!
Я шумно сглотнула:
– Да, сэр! Простите меня! Я никогда не хотела причинить
– Боже правый!
Не сказав больше ни слова, он выбежал из комнаты. Щелчок дверного замка был словно удар ножом мне прямо в сердце.
Он ушел… Ушел и больше никогда не вернется ко мне.
Я зарылась лицом в недошитую шаль и дала волю слезам.
В тюрьме я то и дело слышу, как одна заключенная говорит другой, что у нее «червячок в голове». Так они называют какую-нибудь навязчивую идею или мысль, которую никак не удается отогнать. В моих кругах такое обычно называют «капризом» или «прихотью». Но выражение заключенных кажется мне более точным. Ведь ощущается это именно так: словно в мозгу действительно завелся какой-то маленький червячок. И он зарывается все глубже и глубже, вгрызаясь в мозг.
Карета трясется по холмам в направлении Хэзерфилда, и меня швыряет из стороны в сторону так, что я не могу выпустить из рук кожаный ремень – того и гляди свалюсь. Ветер отчаянно завывает за окном, деревья сильно качаются. Облака несутся так быстро, словно играют с солнцем в сумасшедшие прятки. Наверное, не стоило отправляться в столь дальнюю поездку в такую погоду. И уж точно совсем не мудро и очень рискованно с моей стороны было принять предложение о встрече, на которую я тороплюсь. Но во всем виноват тот самый червячок в моей голове. Я не успокоюсь, пока не выслушаю того, что этот мужчина вознамерился мне сказать.
Должна признаться: когда пришло второе письмо от сэра Томаса, я была потрясена до глубины души. Я еще не вскрыла конверт – а руки мои уже дрожали. Я думала, что найду внутри одно из двух: либо строки, пронизанные безутешным отчаянием, либо упреки, полные горечи и ревности. Но я ошиблась. Сэр Томас благодарил меня за мои тщательно подобранные добрые слова и… просил о личной встрече со мной, если я, конечно, не сочту это абсолютно неприемлемым…
Он пишет, что ни в коем случае не желает бросить тень на мою репутацию, но предупреждает, что считает себя обязанным сказать мне с глазу на глаз нечто очень важное. И встретиться он предлагает на кладбище приходской церкви Хэзерфилда.
