Кощеево седло полностью

– Готов, – хриплым шёпотом выдавилось из горла, изо всех сил стараясь не сорваться на детский писк. Не мал уже!

Рванули в четыре руки, заваливаясь назад! Живой серо-зелёной пятнистой молнией сверкнуло на неярком зимнем солнце длинное щучье тело, пало на лёд, билось, взмётывая снег хвостом и лязгая страшенными зубами. Мало не в сажень длиной рыбина поймалась! Будет теперь чем похвастать и перед своими уличанами и перед нижневальскими мальчишками, коль доведётся.

Усмарёвы дети обессилено повалились на лёд по обе стороны от своей небывалой и страшной добычи, не обращая внимания на то, что её здоровенные зубы щёлкают прямо у самых их лиц. Тяжело переводили дыхание, глядя в неяркую синеву зимнего неба и чувствуя, как знобкий холодок пробирается под свиту и тёплые суконные порты.

Потом Сушко приподнялся на локте, глянул на младшего брата с весёлой неприязнью прямо через щуку, которая всё ещё дёргалась, и выдохнул, наконец, те самые слова:

– И вообще, не твоего ума это дело пока что. Отец велел делать так, значит, так и надо делать.

Странное дело, но обидные обычно слова брата на этот раз обидными Торле не показались. Словно бы он его не поставил на место, как обычно, а похвалил за какое-нибудь важное дело.

– И долго того дела ждать-то? – хмуро спросил Витко, отставляя в сторону опустелую чашу.

– Скоро уже, – задумчиво сказал Домагость, глядя куда-то в сторону, словно думая о чём-то своём.

Витко несколько мгновений смотрел на него, не решаясь спросить, потом наконец, сказал:

– Дозволь спросить, владыка Домагость?

– Ну? – ни по голосу, ни по виду волхва нельзя было понять, хочет ли он отвечать Витко или недоволен. Но гридень готов был поклясться, что Домагостю смерть как не хочется с ним сейчас говорить. Но почему-то надо.

– Смуту готовишь, владыко? – прямо спросил Витко.

Домагость несколько мгновений молча глядел на гридня ничего не выражающим взглядом, и Витко вновь убедился, что волхву очень не хочется отвечать.

– Ну предположим, – сказал он, наконец. – Господина твоего из полона вызволять надо же?

– И что, ты хочешь поднять градских, чтобы они пошли против княжьей дружины и вызволили из Берестова чужого князя? – Витко давно уже занимала мысль – а не валяют ли они дурака. Теперь он понял это окончательно.

Волхв вздохнул. И сказал совсем уж простецки:

– А послать бы тебя, гридень Витко, куда подальше…

– Так и пошли, – усмехнулся полочанин. – Я ж вижу, что тебе вовсе не хочется со мной про это говорить.

– Я когда-то обет дал, – нехотя ответил волхв. – Никогда не отказывать тому, кто спрашивает. Не просит, а спрашивает.

– А ты не ответил, – хмуро сказал Витко, упираясь взглядом в волхва.

– Им не придётся этого делать, – насупленно сказал Домагость. – Князя выкрадут через подкоп. Ваши, полочане. Подкоп уже копают.

– А тогда зачем? – оторопело начал гридень и осёкся, внезапно поняв.

– Понял? – Домагость встал, убрал со стола чашки. – Чтобы внимание отвлекли.

– А не жалко тебе их? – Витко покусывал ус.

– Кого? – Домагость остановился и глянул непонимающе. – Градских, что ли?

– Ну да.

– Так я ж не на мятеж их подымаю, – пожал плечами волхв. – На вече. Только и всего. Чтобы князю не до Всеслава стало. Обычное дело.

– А пойдут? – недоверчиво спросил гридень.

– Пойдут, – уверенно ответил Домагость и смолк, всем видом давая понять, что дальнейшие расспросы бесполезны.

2

В темноте подкопа глаз не видно – жагры светят тускло, больше жирно чадят смоляным дымом, от которого в горле горечь и першение. Земля вздрагивает – бьют окованные железом заступы и кованые пешни.

Наверху мороз, а в подкопе – душно.

Копали из полузаброшенной клети невдали от заплота княжьей усадьбы – так было ближе всего.

Копать начали в грудень. Сначала пробили слой мёрзлой земли, сломали два заступа, потом дело пошло легче. Пока не выпал снег, вынутую землю по ночам рассыпали по поросшему бурьяном репищу – на усадьбе никто не жил уже лет с двадцать. А когда выпал снег, стало труднее. Засыпали доверху старый овраг за репищем, высыпали за околицу, таясь от всех и вся.

Уйдя на глубину в полторы сажени, поворотили и начали рыть вбок.

Дело шло медленно, за день прорывали хорошо если полсажени.

Вскоре наткнулись и на тын – пали были вбиты глубоко, но подкоп пришёлся ещё глубже, и сейчас только из самого свода торчали заострённые и расщеплённые дубовые комли.

Рыли проход низкий – было бы только где протиснуться, не на подводе же ехать через него. Со свода сыпались земля и песок.

Земля и песок скрипели на зубах. Здешняя зима уже сидела печёнках.

Всеслав соскочил с седла у крыльца, в досаде швырнул поводья подбежавшему Бусу, встретил чуть обиженный и, одновременно, понимающий взгляд мальчишки и, дёрнув щекой, отворотился. Быстро взбежал по ступеням и уже от самой двери в сени, оглянулся. Бус привязывал княжьего коня под взглядами всей дружины, и Всеслав шагнул через порог, словно бы в гневе, и грохнул дверью.

Впрочем, почему «словно бы»? Он и был в гневе.