– Не наглей, витязь, – негромко сказал Ярополк, и в голосе его теперь опричь льда лязгнуло железо. – Я, вестимо, в твоей жизни не волен, а только вот тебе моё слово – поедешь к отцу в Киев, там ему всё и расскажешь. Как отец решит, так всё и будет. Внял ли?!
Гридень внял.
Смета сбросил измазанную глиной и землёй одежду около камелька, сложенного кем-то из камня-дикаря. Гордей разжигал дрова, склоняясь над устьем печки, усердно стучал кремнём по кресалу. Дрова не хотели разгораться, дым щипал глаза, а ветер то и дело вбрасывал в волоковое окно горсти сухого снега – наверху расходилась метель. Тепло за день вытянуло из жила прочь, и Смета торопливо завернулся в тёплый войский мятель, присел на лавку, выжидая, пока разгорятся дрова и от очага потянет, пробирая до костей, разымчивым печным теплом.
И снова вспомнил.
Тука встретил его у самого Вышгорода. Случайно встретились – Смета ещё издалека услышал скачущий по лесу гон, заливистый звонкий псовый лай, ржание коней и рёв рогов. Потом из чапыжника вырвались три всадника, и рванули к нему. Двое, чуть приотстав, на скаку вырывали из налучий луки. А средний, в богатой крашеной свите, вырвался вперёд, и, приблизясь, осадил коня. И тогда Смет узнал Туку. И почти тут же понял, что там, в лесу, охотится, скорее всего, сам великий князь. Изяслав Ярославич.
Тука тоже узнал его и даже оскалился злорадно. А Смета, глядя на него, вдруг понял, что чудин отлично знает обо всём, что случилось в Холмском посаде, и о том, как его встретил князь Ярополк. Откуда знает – невестимо, может гонец был из Смоленска, он-то, Смета, не спешил – кому охота нести недобрую весть господину, тем паче, что она не спешная.
А только если знает Тука, значит, знает и сам Изяслав Ярославич.
На душе у Сметы вдруг стало невыразимо погано, словно предчувствие какое накрыло. И с чего бы, спрашивается? Ведь ты ни в чём не виноват, – сказал сам себе Смета. – А значит – прав. А раз прав, значит, надо… что – надо? Тут он уже сам не смог себе сказать, что именно надо, в голову лезли какие-то напыщенные слова, вроде «смотреть опасности в лицо», и казались сейчас почему-то вовсе не напыщенным, а совершенно правильными. А с другой стороны – какая ещё опасность? Великий-то князь, господин, которому он поклялся служить – опасность?
