Смета остановил коня на опушке, и гнедой, устало фыркнув, сразу потянулся к пожухлому лопуху. Сорвал его с хрустом, покосился на всадника, словно немо спрашивая: «ты слезать-то с меня думаешь?»
– Придётся тебе потерпеть, дружище, – сочувственно сказал вой, погладив ладонью колючую, взмокшую от жары конскую шею. Гнедой, вновь покосился на хозяина, теперь уже с ярко выраженным презрением с фиолетовом выпуклом глазу, дёрнул ухом и вновь отворотился – потянулся к другому лопуху, крупнее и сочнее.
Смета же без отрыва глядел на город. Закусил губу и думал.
Ему не хотелось туда ехать.
Как встретит его князь Ярополк? Его, единственного (единственного ли?!) спасшегося из всей посланной к Холмскому посаду дружины.
Но думай не думай, а делать что-то надо. Смета вздохнул и тронул коня краешком стремени. Тот тоже вздохнул, почти так же тяжело, как и хозяин и двинулся к воротам города.
Гордей шевельнулся, повёл головой, разминая шею, затёкшую за время работы в подкопе – рыли полулёжа.
– Болит? – с лёгкой усмешкой спросил Смета, и полочанин (Смета про себя так о сю пору и не навык считать полочанином себя самого, хоть и служил Всеславу уже почти год) неприязненно зыркнув на чересчур ехидного товарища, процедил:
– А ты как думаешь?
Смета, не отвечая, просунулся в подкоп, ухватил за ушки туго набитый землёй холщовый чувал, и, натужась, рывком вытянул его в клеть. Утёр со лба мгновенно выступивший пот.
– Куда сегодня землю валить будем?
Смета пожал плечами – валить землю и впрямь было уже некуда, а копать было ещё далеко. Разве что прямо в клети рассыпать.
Из-под неплотно затворённой двери тянуло холодом, и Смета чувствовал, что мокрый от пота чупрун схватывается на конце ледяной корочкой.
– А повтори-ка, вое, что ты такое сказал, что я не расслышал? – голосом Ярополка Изяславича даже сейчас, на макушке лета, можно было заморозить Днепр около Смоленска.
На душе у Сметы захолонуло. Молодой (едва-едва двадцать лет исполнилось Ярополку) смоленский князь приподнялся на месте, вцепившись тонкими, но сильными пальцами в подлокотники резного княжьего кресла, вперив глаза в стоящего перед ним воя. «Пропал! – пронеслось в голове Сметы. – И ведь как чуял, не хотел ехать!». Да только как не поедешь-то?
– А могу и повторить, княже Ярополк, коль слышно плохо, – услышал он собственный голос, не узнавая его, словно со стороны, и даже подивился собственной смелости. Впрочем, ему, гридню великого князя, особо бояться было нечего. Не волен над его головой и княжий сын, только сам великий князь. – Погибла вся дружина твоя, я один спасся. В Холмском посаде всех полочане побили из головы в голову.
– Их, значит, побили, – сказал князь с расстановкой, сведя брови и неотрывно глядя на отцова гридня. – А ты, значит, спасся…
– Ты на что это намекнул-то, княже?! – воскликнул в голос гридень. – Не излиха ль на одну голову валишь?!
