Кощеево седло полностью

Сторожами на второй подставе были близнецы Горяй и Пластей, пасынки Несмеяна. Оба уже знали от Несмеяна всё, что случилось с первой подставой. Сидели у огня, тоже отпивали из чаш, хмуро переглядывались, глядели в огонь, то и дело косились на дверь, за которой, укутанные в рядно и рогожу, подвешенные к толстой ветке берёзы в двух саженях над землёй висели мёртвые тела Ждана и Вакула. Молча. А что тут скажешь-то?

– Что думаешь делать теперь? – спросил, наконец, Горяй, по-прежнему глядя в огонь. – Что велишь делать нам?

Гридень молчал несколько мгновений, шевелил усами, борясь с наваливающейся дремотой, потом, наконец, ответил:

– Вы поедете в Полоцк…

– А подстава? – перебил его и тут же сник под тяжёлым взглядом Несмеяна Пластей. – Прости, наставниче…

– Подстава сейчас не нужна, – терпеливо пояснил Несмеян. – Если верно то, что мне… – он на мгновение смолк, поперхнувшись, помолчал, сжав зубы, будто прислушивался к чему-то за стеной, потом удовлетворённо кивнул, – то, что мне от Вакула донеслось, так Брячиславич сейчас у великого князя в порубе сидит. Бежать пока что тут некому.

– Сссуки, – прошипел сквозь зубы Горяй, отворачиваясь, стукнул кулаком по колену – вздрогнул на бритой голове светло-русый чупрун, метнулась в ореховых глазах злоба.

– Отвезёте тела… тела Ждана и Вакула, – продолжал Несмеян, словно через силу выталкивая слова. – Пусть родичи их по обычаю схоронят, не абы как зарывать в землю, и не волкам с воронами на потраву.

– А потом?

– Потом… расскажете всё воеводе Бреню, – Несмеян подумал несколько мгновений. – Ну… пока всё.

– А ты? – на этот раз Пластей уловил негласное разрешение спрашивать.

– А я – поеду в Киев, – Несмеян отставил опустелую чашу, потёр ладонью голову, ероша отросшую рыжую щетину, пропустил сквозь пальцы чупрун, отбрасывая его набок. – Надо всё проверить – слова словами, призрак призраком, а убедиться надо самому. Надо посмотреть, кто там остался в живых и на воле. Надо, в конце концов, понять, кто нас продал…

– Да это-то мы знаем, – дёрнул щекой Пластей и под оторопелым взглядом Несмеяна звучно хлопнул себя ладонью по лбу. – А! Ты ж не знаешь!

– Не знаю чего? – дремота у Несмеяна мгновенно прошла.

– Да тут гонец проезжал, – Горяй криво усмехнулся, тупо глядя в огонь. – Щербина, из наших…

Пластей проснулся среди ночи внезапно, толчком, сел на лавке, тревожно оглядываясь. В очаге ещё тускло рдели уголья, в зимовье было тепло, в углу шуршали соломой мыши. Горяй стоял у двери, тоже тревожно слушая что-то, глядел огромными глазами.

– Ты чего? – ошалело спросил Пластей, но брат тут же поднёс палец к губам, – молчи, мол. Прислушался снова.

– Ходит кто-то, – шепнул он, и только сейчас Пластей заметил в руке брата меч – нагой клинок словно вырастал из сжатого кулака, полуопущенным лёзом тянулся вдоль ноги и закруглённым концом касался выщербленного порога.

– Ходит? – переспросил Горяй, быстро и бесшумно вскакивая и хватая свой меч, прислонённый к лавке в изголовье.

– Ну может не ходит, а идёт, – усмехнулся Пластей. И в следующий миг в дверь зимовья сильно ударили, и знакомый голос решительно крикнул:

– Отворяй!

– Кто?! – спросил Пластей, отступая от двери на полшага, а Горяй замер, так и не вытянув меч из ножен и мучительно пытаясь понять, откуда он знает этот голос.

– Да свои! Белополь! – в дверь снова ударили. В следующий миг оба близнеца наконец узнали голос, и почти тут же он сказал. – Я это, Щербина!

Щербина ввалился в зимовье, отряхивая снег с плеч и шапки, глянул бешеными глазами и бросил, шагая к столу:

– Друже, дайте пожрать чего-нибудь… и коня мне приготовьте. Мне в Киев скакать надо.