Кошки-мышки полностью

Большинство сотрудников разошлись по домам в пять тридцать. Те, кто остался, были заняты срочной работой – дописывали статьи, заканчивали вычитку, составляли балансовый отчет. Девять шансов из десяти, что никто и не заметил, как в мой кабинет зашел кто-то лишний. Да и мало ли можно придумать совершенно невинных объяснений, что ему – или ей – там понадобилось. Если кто и заметил, то просто не обратил внимания.

Каждый, кто задерживается на работе после семи, должен отметиться в книге учета. Значит, яд мне подсыпали наверняка между половиной шестого и семью часами вечера.

Если бы я все-таки умер, последовало бы вскрытие и расследование. Полиция едва ли сразу вышла бы на верный путь, скорее заплутала бы в темных тупиковых переулках. Я новый сотрудник, явных врагов в офисе у меня нет. Разногласия с боссом и его первым помощником касались исключительно редакционной политики. Никто в здравом уме не сочтет это достаточным мотивом для убийства. Зачем убивать конфликтного работника, если можно просто его уволить.

Никто в редакции даже не заподозрил, что мое отравление могло быть результатом злого умысла. Для всех, кроме меня, связь между конфликтом по поводу истории Вильсона и моим отравлением оставалась невидимой. Иногда мне и самому казалось, что у меня паранойя.

Следовало выяснить, какие в офисе ходят слухи, и я принялся деликатно расспрашивать свой источник информации.

Миссис Кауфман больше всего обеспокоил тот факт, что я вообще ел креветки.

– У вас же на них аллергия. Я помню, один раз вы задержались допоздна, попросили меня заказать вам ужин с доставкой и предупредили, что не едите морепродуктов. Что у вас реакция на лобстеров, крабов, мидий, устриц и креветок.

– Да, миссис Кауфман, мне их действительно нельзя. Но я что-то расслабился. Бараньи отбивные готовили так долго, а я так проголодался, что попросил официантку принести мне креветочный салат. Мой организм не справился, именно поэтому мне стало плохо. Устроит вас такой ответ?

– Это не мое дело. – Миссис Кауфман рылась в нижнем ящике стола спиной ко мне, демонстрируя мне изгибы своей дородной фигуры под тонким шелковым платьем. – Вот. Заберите-ка домой.

– Что это?

Она сунула мне в руки конверт, в какие обычно кладутся рукописи.

– Ваша статья про Вильсона.

За время моего отсутствия февральский номер успел выйти. Манн препоручил дописать статью о Дот Кинг штатному журналисту и распорядился уничтожить все копии статьи о деле Вильсона.

– Мистер Манн велел принести ему все до последней. Он думал, что я, как положено, сделала три экземпляра. Но я всегда делаю четвертый для автора – на всякий случай, вдруг человеку когда-нибудь понадобится для издания книги. Так что унесите это отсюда, чтобы никто не нашел.

– Спасибо, миссис Кауфман. А вы не могли бы достать мне большую фотографию креветочного салата?

– Фотографию креветочного салата, мистер Анселл?!

– Ну да. Чем больше, тем лучше, и желательно в цвете. И раму к ней пусть сделают.

– Зачем?!

– Повешу над столом. Чтобы никогда не забывать, как я тут оказался.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и медленно покачала головой. Совсем как частенько делала моя мама.

В половине первого я вымыл руки и тщательно причесался. Я планировал отвести Элеанор обедать в дорогой ресторан – отпраздновать с ней свое повышение.

В уборной я нарвался на Манна.

– Мои поздравления, юноша. – Клоунский рот изогнулся в улыбке, неестественной, словно ее нарисовали масляной краской.

Я сунул руки в горячую воду.

– Спасибо, мистер Манн.

– Большая честь для человека ваших лет. Немало ваших старших коллег не пожалели бы клык отдать за такую возможность.

– Клыки у меня удалены, я отдал их родной альма-матер, факультету зуботычин высшей школы жизни.

Манн изобразил смешок.

– Когда Барклай советовался со мной о вашем повышении, я выразил свое самое искреннее мнение о ваших способностях. Думаю, вы догадываетесь, что я ему сказал. – И он посмотрел на меня с ожиданием, как будто я был его партнером в менуэте. – Я всегда восхищался вашими талантами. Даже когда я был вынужден с вами не соглашаться по вопросам редакционной политики, я всегда уважал ваше мнение.

Я надеялся, что на лице у меня отразилась достаточная степень презрения. Если и есть на свете кто-то более низкий, чем пресмыкающееся, то это соглядатай. Стоило мне сделаться редактором звездного барклаевского журнала, и Эдвард Эверетт Манн уже на моей стороне. Он, оказывается, всегда уважал мое мнение.

– Давайте как-нибудь с вами пообедаем, – предложил Манн, взглянув на часы. – У меня в клубе. Простите, я должен бежать на встречу.

Я приложил особые усилия к приглаживанию непослушного вихра, старательно поправил галстук и пошел в редакцию «Правды и любви», стараясь не ускорять шаг, чтобы не выдать нетерпения.

– Что у нас насчет обеда? – провозгласил я, распахивая дверь.

– И что же? – отозвалась Лола Манфред.

– А где Элеанор?

– Обедать ушла.

Я опешил.

– Как? Одна?

– Да нет, вроде с девчонками.

– Но я же…

Лола не дала мне договорить: