Кошки-мышки полностью

– Я сама пожалела, что на вас тогда разозлилась, только не знала, как помириться. У меня не хватило смелости сделать первый шаг, но я надеялась, что вы меня простите. – Она залилась румянцем. – Вы мне сейчас не поверите, но я признаюсь. Я иногда нарочно ждала, когда вы пойдете с работы, чтобы вместе проехаться на лифте. И надеялась, что у вас вечером встреча в Гринвич-Виллидж, потому что тогда мы и на автобусе вместе поехали бы.

– Правда?! – воскликнул я. – Я же только из-за вас и придумывал себе эти встречи. Живу-то я совсем в другой стороне…

– Однажды вы торопились и поймали такси, а я попросила подвезти меня…

– Ну да, как только вы вышли, я велел водителю поворачивать и гнать в противоположном направлении.

– Правда?!

– Короче, давайте напрямую. Я от вас без ума и не мог понять, испытываете вы ко мне симпатию или неприязнь. Всякий раз, когда я к вам подкатывал с намерением пригласить на свидание, вы тут же превращались в испуганную лань и…

– Да, я боялась.

– Ну не меня же! – Я засмеялся. – Господи, я-то думал, вы сбросили меня со счетов, потому что я полез с расспросами про вашего старика! Боялся, что вы рассматриваете кандидатов только из его последователей – ну, то есть, чтоб верили во все это излияние правды, тайны как гниющие язвы и все такое прочее.

– Перестаньте. Не будем об этом говорить.

– Нет уж, если мы намерены продолжить начатое, говорить об этом нам придется.

– Я прошу вас.

– Как можем мы быть друзьями, как можем что-то друг для друга значить, если вы боитесь затронуть со мной настолько небезразличную вам тему? И потом… – Я не удержался от улыбки. – Разве это не основной постулат его учения? «Не бояться правды, искоренять стыд, признаваться в…»

– Я люблю отца, – выпалила Элеанор так, словно я пытался отказать ей в этом праве.

Из-за расширившихся зрачков глаза у нее сделались темными, на шее стали видны жилы.

– Ну конечно, – ответил я. – Конечно, вы его любите, он же ваш отец, это вполне естественно.

Она склонилась над моей кроватью и произнесла ровным голосом без всяких эмоций:

– Его книга написана от чистого сердца, вся до последнего слова. «Введение» – это его собственная исповедь. Он прошел через ад, он спас себя сам и верит, что может спасать других.

– Милая моя, мне больно видеть вас такой несчастной. – Я взял ее за руку.

Элеанор улыбнулась и снова засияла. Ее теплая рука легла в мою.

– Почему вы решили, что я несчастна? Я хочу, чтобы вы поверили в моего отца. Не обязательно верить в его философию. Главное – поверьте в него самого, потому что он хороший, искренний человек.

Я сжал ее ладонь.

– Хорошо. Я верю, что он искренний.

– Правда?

Для человека с подорванным здоровьем сил у меня было предостаточно. Я обхватил Элеанор обеими руками и усадил рядом с собой на кровать. Тут, к сожалению, вернулась медсестра, и нам пришлось разомкнуть объятия.

Элеанор пробыла у меня больше часа. Мы говорили о моей новой работе, и она все повторяла, как это важно.

– Чего у папы не отнять, так это деловой хватки. Он не назначил бы вас на эту должность, если бы не был уверен, что вы ее достойны.

Я мог противостоять лести из уст Барклая, однако на похвалу, которую расточала Элеанор, купился с потрохами. Джон Майлз Анселл, необыкновенно талантливый молодой редактор. Трудолюбие, ум, чувство такта и практическая сметка – вот как я добился такого успеха в двадцать шесть лет.

Меня продержали в больнице пять дней и выписали с рекомендацией еще некоторое время отдохнуть. Барклай дал мне две недели оплачиваемого отпуска. Я поехал к матери – похвастаться карьерными успехами перед семьей и старыми друзьями. Все, конечно, были потрясены – шутка ли, двести долларов в неделю!

Но через несколько дней всеобщее восхищение уже не приносило мне удовольствия. Я хотел вернуться к работе и к Элеанор. Мы говорили по телефону, она призналась, что скучает.

Шестого декабря в четверг, через две недели после всех потрясений, я вернулся в офис с полными карманами записей на клочках бумаги и оборотных сторонах использованных почтовых конвертов. Это были мои блестящие идеи для нового издания.

Вся редакция зашла в мой новый кабинет меня поздравить. На стене над столом висел портрет Нобла Барклая с его личной подписью: «Моему дорогому другу Джону Майлзу Анселлу». Прямо под ним на блестящем хромированном подносе стояли термос и стакан. И то и другое зеленого цвета, чтобы сочетались с интерьером, но в остальном – точная копия тех, что были в моем прежнем кабинете.

Я дал себе клятву: как бы сильно ни хотелось пить, я не сделаю ни глотка из этого термоса. Последние две недели я размышлял о том, кто пытался меня отравить и как это было сделано. Фокус мог провернуть любой из барклаевских соглядатаев. Все в офисе знали, что я собираюсь работать до ночи. Миссис Кауфман должна была предупредить сторожа, что я уйду и вернусь в одиннадцать. Но я вернулся в семь тридцать. Значит, яд мне в термос был подсыпан, когда я сидел в гриль-баре и ел бараньи отбивные.