Его полная уверенность в победе невольно заразила даже самых недоверчивых. Они знали Дмитрия Донского как победителя на Воже, знали его непреклонную волю, их изумляла необыкновенная стойкость новгородских ушкуйников, которые били татарское войско, в несколько раз превышавшее их собственное. Но там была внезапность... Так почему же эту внезапность не создать здесь, на поле Куликовом?
Об этом думали и великий князь Дмитрий, и бесстрашный Серпуховский князь Владимир, и многоопытный полководец Боброк. И до битвы, и во время её русскими воеводами было придумано много неприятных военных неожиданностей для татаро-монголов.
Священники ходили по отрядам войска Дмитрия, призывая побить завтра проклятых агарян, обещая погибшим за други своя Царствие Небесное. Но ещё больше действовали на души впечатлительных русичей, особенно новичков, рассказы бывалых ратников.
— Эх, да куда ни шло, — махнул рукой пожилой воин, — расскажу и я свою быль, пусть знают, что может получить сдавшийся русичют врага.
Он сел поближе к кружку дружинников.
— Насмотрелся я на татарскую «милость»! — начал свою страшную повесть высокий, крепкий, словно сделанный из железа, старик.
А дело было так. В одну из деревень, где проживал боярин Изяслав, принесли нерадостную весть: к нему во весь опор несётся большой отряд татар во главе с ханом.
— Ну что ж, — молвил Изяслав своей небольшой дружине, — встретим ворогов как полагается, да наберите из крестьян охотников до драк.
Наспех срубили на лесной дороге засеки, и в появившихся татар полетели камни, дротики и стрелы. Первый, самый страшный удар был отбит. Воины и ополченцы приободрились. Однако татар всё прибывало и прибывало. После первой неудачи они начали обходить с двух сторон горстку храбрецов. Те решили отступить под защиту телег, поставленных близ деревни. Но отходили с боями и вылазками, огрызаясь и отбиваясь от противника. Однако напор татар был очень силён. Лишь малая часть дружины достигла укреплений. Изяслав понял, что наступил его последний час.
— Бросьте ваши мечи и луки, и хан дарует вам жизнь! — кричали со всех сторон наседавшие татары.
— Не верьте, братия! — кричал Изяслав. — Если бросим оружие, нас всех сделают рабами. Так лучше добрая смерть, чем позорная жизнь! А ну, разом на врага, нечего ждать, пока нас перестреляют! Вперёд!
Полтора десятка храбрецов (всё, что осталось от двух сотен) были окружены и за считанные секунды пали. Лишь боярин, двухметровый богатырь, один отбивался от толпы татар. И выстоял, если бы хан не приказал наставить на него пороки[69]. Один камень попал ему в грудь, и боярин упал.
Свора татар набросилась на него — топтали, били кулаками, подкалывали саблями. А он ещё и отбивался голыми руками! И уже изнемогающего от ран, связанного верёвками, подвели богатыря к хану, а тот и говорит:
— Уважаю настоящих воинов! Чего хочешь у меня проси за свою доблесть — всё исполню для тебя, урус-богатырь!
Изумлённый таким приёмом, поддавшись ласковым словам и доброжелательному тону, Изяслав попросил:
— Хочу увидеть своего ребёнка, сын у меня будет, жена на сносях уже девятый месяц доходит!
— Да сбудется слово твоё! — торжественно произнёс хан. — Нукеры, приведите жену этого великого воина.
Через время перед ханом стояла беременная, простоволосая и ограбленная жена Изяслава — Елена.
— А ну, мои верные слуги, вырежьте у неё плод!
Изяслав только теперь понял, чего попросил. Он издал нечеловеческий крик. Но поздно. Монголы повалили Елену, сдёрнули с неё платье и тут же вырезали из чрева матери неродившегося ребёнка. Один из дикарей, ухмыляясь, высоко поднял окровавленный комок, со смехом показал Изяславу:
— Смотри, свинья, на своего ублюдка!
Хан согнулся от смеха. По толпе пленных прока шлея гул ужаса, забились в истерике две женщины, раздались крики: «Людоеды!» Изяслав, взглянув на растерзанную жену и тельце мертворождённого сына, упал в обморок. Обморок спас его от разрыва сердца. Хан хохотал до слёз...
Его подняли два дюжих крестьянина, Фома Бермята и Стафей Бубна, шедшие последними в полоне:
— Вставай, боярин, убьют ведь тебя!
К ним уже подходили татары с обнажёнными саблями, но видя, что крестьяне буквально потащили Изяслава, стали хлестать их по спинам плётками, подгоняя к основной толпе полонянников.
За какие-то три часа двадцатипятилетний Изяслав превратился в седого старика. Один из крестьян, поддерживающий его, предложил кусок хлеба, но Изяслав, окаменевший от горя, смотрел в одну точку.
— Боярин, — прошептал Фома, — неужели ты хочешь умереть на радость этим нелюдям? Неужели вот так, за здорово живёшь, сгинешь, не отомстив за родных? На, поешь, поешь!
