Особенно её впечатляла Сирень. Даже понимая, не очень-то и скрываемое Сиренью, презрение к чужеродной наложнице сына, то есть к себе лично, Арома впитывала каждый её жест, каждое её слово, её наряды и сам дух её загадочного существа. Она угождала Сирени, как только могла. Вышивала бесплатно ей шелка для её спальни, украшала её наряды, готовила вкусную еду. И молчала, тараща на неё чёрные, узкие и непроницаемые, если для самой Сирени, глаза в обрамлении густых ресниц. Это были глаза страстной, жадной до всяких впечатлений, хитрой женщины, вот что понимала для себя Сирень. Общее развитие ей заменяла природная способность хватать всё, что принесло бы ей выгоду, личное устроение. Обвивать вначале ласково, почти незаметно, а потом присасываться, пускать сладкие расслабляющие токсины, чтобы сосать своё благополучие. И только своё.
Сирени было очевидно, что Капа потерял голову от любви к златолицей змее с её сочной вагиной, подобной плотной трясине, что он и Арома вкладывают в понятие любви разное содержание. Но что она могла сделать? Она и сама не умеющая оторваться от Барвинка, даже отчасти презирая его, даже третируя, не имела права на то, чтобы упрекать здорового молодого мужчину за его влечение к экзотической женщине. Может, он и влюбился. Ему по его возрасту оно и естественно. А она, Сирень, что могла сказать себе же в оправдание? Разве она влюблена? Разве молода? Но заменить Барвинка некем. Не нужны ей старые и усталые. А молодым она не нужна и за деньги. Да и низко было бы покупать молодых любовников. Барвинок, хотя и по-своему, хотя и с привкусом какого-то извращения, истеричного раболепия, а любил её. Всё равно ведь глубокого чувства ни от кого в её сторону не исходило. А Золототысячник был очень уж редким гостем у неё. Всё равно, что его и не было. Примчится откуда-то из загадочных небес, свалится на час-другой в её постель и исчезает подобно сну. То ли был он, то ли приснился. Так что Сирени оставалось только ждать, когда Капа наиграется и пресытится.
Влюблённый маг всё же был не частым гостем на своём этаже, как ни стремился он к своей златолицей затворнице. Она стала скучать. Как-то она попросила у Сирени помощи в том, чтобы открыть ей, Ароме, маленькое ателье. Сирень с готовностью ей помогла, лишь бы жёлтая пиявка не торчала всё время под боком у её сына. А там глядишь, старые привычки возьмут своё. И шлюха, а златолицые все были таковыми во мнении Сирени, уйдёт куда-нибудь с глаз долой, уносимая первым вешним ветром, напоенным духом звериного гона, птичьим отдалённым гомоном, криком их возвращающихся стай, а также человеческим томлением и вечным поиском неуловимого счастья. В каком-то смысле Сирень недооценивала Арому. Она при ней, как при домашней кошке, вела с Капой серьёзные разговоры о том, о сём, уверенная, что улыбчивая и немая дура с далёкого континента ничего не соображает, кроме своих чисто-профессиональных заученных терминов.
В один из дней, начавшихся так счастливо, когда Капа приготовился расслабиться со своей новой возлюбленной, наскучавшись без неё, пришла мать Сирень. Бледная, без грима, что было знаком её крайнего волнения, она объявила сыну, что кто-то выкрал у неё план Храма Ночной Звезды, где и служил Капа. Это был не простой план, а план тех скрытых под ним подземелий, где и хранилась в системе сложных запутанных ходов, ловушек и тупиков храмовая сокровищница. Накануне Сирень затребовала к себе из секретного архива планы нескольких Храмов, так как готовилась, в общем-то, обычная ревизия, проводимая ежегодно. Всякий маг был лишь хранителем такой вот казны, целиком принадлежащей КСОР. Чем больше была такая казна, тем больший процент с неё начислялся самому магу, а в немощной старости маги селились в комфортном месте с прекрасным уходом. Там тоже была своя градация, кто победнее, тому и каша не такая густая, и плюшки не такие сладкие, и кровать не такая удобная.
