– Паралея не дикая. Там вполне развитая цивилизация. Там очень красиво, и живут красивые люди. Особенно женщины там красивы… – Фиолет лёг на живот, положив подбородок на свои руки. Закрыл глаза, и казалось, окаменел.
– И тут красиво, и тут живут красивые люди. Особенно женщины тут красивы, – Ландыш сердито бросала на спину Фиолету одну горсть песка за другой, будто хотела его похоронить заживо.
– Не хорони того, кого уже давно похоронили, – сказал он вдруг.
– Ага! Хочешь сказать, что умер при жизни от утраты той, которая сидит себе рядом с тобою и едва не плачет от твоего бесчувствия! – Ландыш и волосы Фиолета засыпала песком. Это было уже откровенное хулиганство, но он и тут остался безучастным.
– Не надо, Ландыш, – взмолилась Ива, не в силах выносить её издевательств над своим любимым Фиолетом. Его поведение не было для неё понятным, но оно могло иметь объяснение в том, что он принял условия своего всемогущего командира, – навсегда отречься от девушки, остаться с которой в чужом мире невозможно.
Фиолет перевернулся на спину и смотрел на остывающее небо. Солнышко уходило на его вечернюю половину. Он ничего там не видел, кроме бледнеющей пустой синевы, вот что прочла Ива в его густо-фиолетовых, вопрошающе-застывших глазах. Никакого ответа на его мучительный вопрос оттуда спущено ему не было. Она также подняла глаза к небу. И ничего там не увидела, кроме бледнеющей пустой синевы. Никакого ответа на её мучительный вопрос оттуда спущено ей не было.
Ландыш нагнулась над лицом Фиолета и с любопытством заглянула ему в глаза. Он даже не пошевелился. Тогда она сказала, – Твой взгляд похож на взгляд умирающего. Очнись, пожалуйста. А то мне страшно по-настоящему.
В одну из своих привычных прогулок по столице Ландыш на старой узкой улице встретила как-то необычного человека. Она умышленно выбирала старинные улочки, поскольку они особенно будили её фантазию. Она представляла, какой была жизнь тут давным-давно, какие люди населяют теперь эти вычурные дома, определить стиль которых она не умела. Они были похожи на праздничные, но каменно очерствевшие торты, покрытые трещинками и с налётом сухой плесени на некоторых элементах декора. На таких улицах всегда было мало прохожих, что ей нравилось, но не было ни единого дерева или цветника, что ей не нравилось. Зной беспрепятственно стекал с яркого неба, смотреть в которое было невозможно. Она щурила свои глаза, выискивая хоть одну из так называемых столовых, чтобы там посидеть в тени. Можно было и поесть чего-нибудь. Вокруг же располагались только жилые трёхэтажные дома, особняки с ажурной каменной лепниной, украшающей окна и двери, и иные помпезные здания явно не простонародного назначения.
Тут никто не носил очков, а о солнцезащитных линзах Ландыш не подумала. Прищурившись слишком плотно, она не заметила идущего навстречу человека и столкнулась с ним. В первую минуту её удивило то, как он высок ростом. Точно так же как Кук или её муж. Подняв на него глаза, она встретила удивлённый взгляд тёмных глаз под слегка сросшимися и весьма тонко очерченными бровями. Ровный крупный нос и неширокие, несколько длинные губы довершали его облик явно не простого человека. О том, что он непрост, говорила не столько его одежда, – она-то как раз ни о чём Ландыш и не говорила, поскольку ей не была интересна здешняя мужская мода, – сколько чувство почти каменно-застывшего, а следовательно, привычного и усвоенного превосходства над всеми, кто бы тут ни находился. Он показался ей знакомым, но где и когда она могла его видеть? Память даже не пошевелилась на её запрос.
