Были времена, когда они выступали прямо на улицах города, найдя уголок на площади, чтоб не мешать движению и торговле. Люди смеялись, бросали мелочь в большую железную кружку, с которой она обходила толпу. Сил хватало собрать декорации в повозку и оттащить ее с другими актерами на конец города.
Шли годы, десятилетия, века. Улицу сменили на театр. Людей стало меньше, но зато представления давались не под дождем. Однажды во время спектакля, она поняла, что Арлекин другой. Тот был не такой вертлявый, с легкой ироничной ухмылочкой, а у этого костюм ярче, колокольчики на шапке звонче, глаза за прорезями маски холоднее, бездушнее и смеется он зло. На первый взгляд казалось, что просто подновили костюм? Но нет. Этот был другим. За маской не видно лица, но и лица прежнего Арлекина она тоже никогда не видела.
Маленькая гримерка, в которой только стул возле большого зеркала, да столик с гримом. Иногда она думала, что она кукла, которую после представления убирают в коробку. А может, оно так и было. Коломбина не помнила жизнь до и после спектакля. Только ее — игру на сцене, где она вечная подружка пройдохи Арлекина.
— Я так устала, — пожаловалась Коломбина зеркалу и сняла маску.
Под маской ей было бесконечно много лет. Морщинки-трещинки покрывали лицо и руки, словно кто-то нарисовал всю ее мелкими штрихами. И было непонятно — грим так укрывает ее кожу или она…
— Я кукла? — спросила Коломбина у своего отражения.
Коломбина по ту сторону зеркала кивнула, и по щеке отражения потекла слеза, размывая штрихи. Отражение плакало все сильнее и сильнее, растирая слезы по лицу, стирая черты, пока оно, лицо, не превратилось в белое пятно с серыми кляксами в районе глаз и рта. Кляксы обрели форму, и Коломбина увидела перед собой Пьеро.
— Пьеро, как давно я тебя не видела. Куда ты пропал? — Коломбина слабо улыбнулась старому другу, вечному сопернику Арлекина.
Пьеро отмахнулся, словно сказал: — «Не спрашивай!» От этого взмаха у Пьеро рассыпалась кисть, будто он был создан из алебастра, и сейчас на него попала вода. Он не заметил потерю, снял колпак и помотал головой, растрепывая волосы. И вот уже вместо Пьеро по ту сторону зеркала сидит Арлекин. Он удивился, словно не ожидал увидеть перед собой Коломбину. Перевел взгляд на маску на ее столе и потянулся к своему лицу. Арлекин без маски тоже оказался очень старым.
— Мы же не люди? — спросила Коломбина больше себя, чем Арлекина. — Невозможно жить так много столетий, помнить только спектакли и свой театр. У тебя была жизнь вне пьес? Дальше гримерки? Я помню в самом начале улицы города — нищего, грязного, но теплого и солнечного. Помню, как тащили тележку с реквизитом утром туда, вечером обратно, а больше ничего. Только сценарий — свою роль. Если мы не люди, то кто мы? И почему мы стареем? Мы же не должны стареть!
— Мы ветшаем, — пожал плечами, словно извиняясь, Арлекин. — Износ физический и моральный. Нас забывают. Спектакли ставят все реже, наши гримерки все дальше. Мы ломаемся, рассыпаемся в прах. Пьеро уже забыли, меня заменили на новую версию, а ты… Пойдем со мной, голубка.
— Нет! Подожди! — Коломбина выставила перед собой ладонь. — Я человек! Я чувствую боль! Моя рука сегодня затекла до боли. Я…
— Ты живешь не первую сотню лет. Ничего не смущает? Ты чувствуешь боль физическую и эмоциональную, но ты не человек. Мы игрушки, образы, куклы. Созданы, чтобы играть спектакль, а без эмоций… это не игра. Пойдем со мной, Коломбина.
Коломбина оглянулась по сторонам и поняла, что она стоит в коробке. Ее достанут на следующий спектакль, смахнут пыль, и она опять сыграет свою роль, подшучивая над Арлекином. Вечная подружка и никогда не жена.
По театру шла комиссия. Новый худрук — звезда кино и театра — обходил свои владения. За мэтром, седеющим лощеным господином, семенили технические работники, строго по делу отвечая на заданные вопросы. Проверив сцену, работу движущихся частей, свет, прожекторы, кулисы, самолично поерзав в креслах первого ряда и обещав проверить каждое кресло во всем театре, мэтр удалился за кулисы.
— А здесь что? — стукнул он тростью по коробке из плотного картона.
— Арлекин, — прочел поблекшую надпись реквизитор. — Мы его не так давно обновили. Последняя работа известного мастера, коллекционная ценность. За это одного из прошлых директоров и сняли — нецелевой расход. У китайцев можно было купить Арлекина раз в десять дешевле. А этого хоть в музей отдавай — ценность сумасшедшая! Только денег жалко.
— Так в чем проблема? — преувеличенно театрально удивился метр. Он оперся на свою трость и уставился на реквизитора. — Давайте использовать. В каких спектаклях он играл? С кем? О чем спектакль?
Вопрос был уже задан главному режиссеру. Тот, силясь вспомнить, нахмурился и посмотрел на своих помощников. Один из них принялся рыться в толстом, распухшем от вложенных листков блокноте, а второй помощник провел пальцем по пыльному картону и брезгливо сдул серый налет.