Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

«Хлебы духовные» стали столь сладки и желанны, что пастыри наши, подобные Аарону Шибовскому из Жидичина, покупали себе духовные должности, как капусту на рынке, и расценивали приобретенное как средство для сытого прокормления и приумножения сокровищ земных. Тот дубенский молчальник-монах панотец Иов Зализо был в этом приоткрывающемся мне луцком аду совершенной белой вороной – да и просто мне казалось, что он мне приснился, привиделся. И сегодня, с берегов Самары-реки, в 1635 году от воплощения Бога-Слова, по свершению жизни моей, я могу сказать то, что неведомо было мне в пору моей бурсацкой юности и жития в Луцке: затеянное епископами – Кириллом Терлецким и Ипатием Поцеем – ради сиюминутных выгод текущего дня на деле вышло настоящим и страшным последствиями расколом, когда под иллюзорным преодолением разделения ХI столетия на Восточную и Западную церкви, еще больший раскол был устроен – уже среди единоплеменного русского нашего люда, и в горестной смуте погибло неисчислимое количество невинных в малом – по незнанию своему – душ посполитых, по забитости, по темноте, по отсутствию учения школьного и церковного, по нерассудливому смирению подчинившихся отечественным ересиархам, подведших их к гибельной унии с Римом.

Архимандрит же тот Аарон При-Шибовский и иже с ними недостойные пастыри и особы духовные, были как бы тем самым необходимым навозом для возгонки и возрастания ереси, и уже при незавершенной еще их жизни яркими и злосмрадными цветами расцвело ими насаженное чудовище – пышный сорняк унии, но произошло все это чуть позже, и закрыты были до срока глаза у всех нас, и до поры токмо недостоинством своих дней смущали и искушали сердца православных подобные Аарону лжепастыри. Приуготовлялась всем нам, народу русскому, большая казнь, или невероятной тяжести крест всенародного злострадания, но Господь не попустил еще до конца всему этому совершиться…

Позднейшие полемисты – русские и афонские, самовидцы и составители хроник, подобно моей, окрестили и наименовали уродца сего – унию – «костью раздора»… Кто мог представить себе, что инкубула эта окажется довольно живучей?..

Непостижимым же образом моя луцкая жизнь, начавшись побоями от протопопа Ионы Вацуты и продолжившись подобными размышлениями в жидовском шинке после жидичинского пенного меда и досужего повествования хмельного жолнера, итогом своим имела зимованье за разборкой судовых актов и от сырости слипшихся в единую массу многих архивных бумаг староства Луцкого, что и определено было нынче моими луцкими благодетелями и покровителями до срока известного, иначе же речь на римский манер – меценатами, – тем же Ионой Вацутой и старостой-перекинчиком, в недавности еще православным, а ныне католиком, паном Александром Семашко.

«Справен в грамоте и в красномовстве искусен, да к тому же почти что священник, – покажет в деле себя – ублажим владыку Кирилла высвятить его в попа, – паки и паки рекл обо мне панотец замковой Иоанновой церкви. – Хай разгребает вашу судовую неправду…»

«Так-так, – отвечал на то пан Семашко, представлявший собой малопримечательную для глаза фигуру, но, как впоследствии выяснилось, бывший достойным соперником преосвященного архиерея в сложном и порой трагическом дележе наличествовавшей городской власти, – Воистину о неправде рекут ваши честные уста, ибо нет никакой судовой управы на епископа нашего…»

Превелебный Иона кисло скривился на это, ибо по чину и званию своему должен был защищать своего святого владыку, но по-пустому перечить Семашке было бы неразумно.

Поулыбавшись и поискушав друг друга, значные лица города договорились-таки за оказанную мною услугу – как староству, так и епископскому двору – посадить меня с полным едоцким довольствием под Стрыйскую башню, в схрон, сиречь гродский архив, где в нескольких окованных медными листами сундуках хранилось в начинающемся тлении письменное наследие бурной градской эпохи за истекшее без пяти остатних годов шестнадцатое столетие наше от Рождества Христова. Дадено было мне лою[27] вдоволь для каганца, а также велия вельми книжища в чистых и свежих листах, дабы я то, что не успело сгнить еще в сундуках и рассыпаться в прах, со тщанием по своему разумению перенес в сию книгу, которую пан староста луцкий по уряду своему и нарек:

«КНИГА ГРОДСКАЯ ЛУЦКАЯ».

С тем и отворил я первый из сундуков, до обреза набитый пыльными свитками ветхой бумаги.

Так началась моя во всем новая – тихая и прикровенная внешне жизнь, подобная жизни монашеской здесь, на берегах Самары-реки, в сем текущем мимо оконца кельи моей года Божьего 1635-го.