А Ольгер получил от медиков настоящее задание: им нужен был надёжный препарат, позволяющий отключать сознание тяжелораненых – чтобы делать операции. Я знала, – да они и говорили, – что для таких вещей используется Ландышевый Свет и Белый Туман, но эти снадобья и небезопасны, и не слишком надёжны. Бородатый мэтр Рохар с алхимической кафедры читал статистику использования этого наркоза – и смертей от непереносимости и остановки дыхания выходило многовато.
Ольгер слушал и рисовал свои формулы. Когда Рохар закончил, Ольгер сказал, что понял в общих чертах, куда ему двигаться, – и ещё как следует подумает.
И, уж само собой, в качестве десерта они слушали меня. Про искусственные тела.
Мы с ними сопоставляли факты. У медиков была своя наука, у меня… даже не наука, а больше практика и интуиция, а им было интересно сопоставить и разъяснить. Мэтр Аглир особенно интересовался, потому что по крайней мере с призрачными руками и ногами имел дело – и, в общем, к концу беседы стало понятно, что у нас с ними вырисовывается общая теория.
О том, как душа взаимодействует с телом – или там с частью тела в частных случаях.
Что приятно, медиков это всё вообще не пугало и не смущало. Они были спокойные научные люди, видели и смерть, и жизнь, которая порой может устроить такое, что смерть покажется истинной милостью Божьей, – и я вдруг поняла, что мне в их обществе очень комфортно. Вдобавок мы выяснили, что у мэтра Хишта – слабый, еле заметный Дар, который он считал просто особенно сильно развитой интуицией: всегда чувствовал, кто из тяжёлых больных скоро умрёт, а кто останется жить.
В общем, получился полезный обмен опытом. Многие медики считали, что некромантия должна со временем… ну если не стать частью медицины, то, во всяком случае, краешком примкнуть к медицине. Я не спорила. По-моему, некромантия, медицина и религия занимались более или менее одним делом: изучали всякие варианты взаимодействия тела и души.
Мы закончили беседовать, когда небо уже было чернильно-синим, – пришёл красивый вечер ранней весны. Я спускалась к Валору – но не рискнула ему мешать: Валор делал выписки из трактата о чернокнижии. Жейнар, видимо, был в патруле. Я спросила Друзеллу, где государыня, и получила очевидный ответ: государыня в Штабе.
Ужинать одной было нестерпимо – и я поймала Ольгера, чтобы его накормить. Дело оказалось непростым: Ольгер уже думал о своём препарате, отпил из молочника, положил ломтик ветчины на сливочное пирожное, откусил, кажется, не заметил – и начал рисовать свои каракули на салфетке. Мне оставалось только допить тёплое молоко и пойти спать.
Кажется, я даже успела задремать – и радостно гавкнула Тяпка: пришла Виллемина. Она была не в капоте и не в рубашке, а в дорожном костюме.
– Ви-ильма! – сказала я, поймала её за руку и потянула к себе. – Спим?
Виллемина обняла меня. Тяпка подсунулась под её руку – она обняла и Тяпку. Грустно сказала:
– Прости, сестричка. Пришёл санитарный эшелон. Ты нужна. И я поеду.
Я вскочила и дёрнула сонетку, чтоб пришла Друзелла.
– Я сейчас. А ты зачем? Ты вообще когда-нибудь будешь отдыхать, прекрасная государыня?
– Я же кукла, – сказала Вильма, и я услышала печальную улыбку в её голосе. – Я фарфоровая, я серебряная, я не устаю.
– Врёшь ты всё, государыня, – сказала я. – Будто я не знаю…
А Друзелла принесла дорожный костюм: Друзелла знала, что мы уходим.
– Карла, дорогая, – сказала Вильма с таким вздохом, будто могла по-настоящему дышать, – ты похудела, у тебя усталое лицо… Я надеялась, что ты чуть-чуть отдохнёшь у Отца Святейшего.
Я сгребла её в охапку, ткнулась лицом в локоны, пахнущие фиалковой водой и клеем для кукольных париков, – снова ком встал в горле.
– Я отдохнула, – пробормотала я. – Просто работы много и время такое… тяжёлое. И я так скучаю по тебе!
Вильма легонько меня отстранила – и принялась зашнуровывать, как в день нашего знакомства.
– Всё пройдёт, моя дорогая, – мурлыкала она ласково. – Правда пройдёт. Мы с тобой справимся. Я верю, что справимся. На запад идут эшелоны, военные заводы разворачивают производство, пришёл первый эшелон из Междугорья… Мы справимся, вот увидишь.
– Я увижу Клая, – хотела сказать я – и голос сорвался.
И Вильма всё поняла: прижалась к моей щеке своей – кукольной, но тёплой.
Ночь была совсем весенняя. Ещё по дороге из резиденции Иерарха я заметила, как изменился воздух, как пахнет этим дымным и сырым, живым весенним запахом, – то ли земля просыпается, то ли море – а сейчас этот запах показался мне ещё сильнее. И уже горели мохнатые зелёные весенние звёзды, влажные, как заплаканные.
А у железной дороги был другой запах. Он меня всегда как-то тревожил, смущал, этот запах дыма, дёгтя, которым пропитывают шпалы, угля и железа… Нервный запах войны и долгих путей.
