– Ах, мэтр! – сказала Виллемина с комичной печалью. – Нас с вами заругает мессир Оуэр, если я хоть заикнусь. Но, когда вы поправитесь, мы с вами – и со всеми вами, мессиры – выпьем за победу. Только я – эля, а не рома.
– Выпьем – и вернёмся на запад! – выдал бритый наголо парень с веснушками. – Те, кто как я – уж точно: осколок кость не задел, а мясо вырастет.
– У них адские чудища, а нам плевать! – вставил загорелый орёл с чёлкой, свесившись с верхней полки. – Я серых отстреливал, как кроликов – бах! бах! – ну разве что кроликов всегда жалко малость, – и рассмеялся победно. – Девятнадцать штук! Даже не грех, верно?
– Не грех, – подтвердила Виллемина. – Эти твари – не живые существа, а ожившая злоба. Как вы себя чувствуете, прекрасный стрелок?
Он снова улыбнулся, сияя яркими зубами на тёмном лице:
– Да две железки из плеча вырезали, вот этакие маленькие. Уже и не болит, а так, свербит слегка.
– Одна железка на ноготь не достала до сердца, – заметил парень, тяжело опирающийся на костыль. – Дарг у нас герой, спас весь взвод.
– Вы ведь записываете, Элж? – тут же сказала Виллемина. – Мэтр Дарг – из дома?.. – и вопросительно взглянула на парня с костылём.
– Из дома Ночного Бриза, – тут же ответил тот.
– Да что… – смутился стрелок, но рыжий боец с пробивающейся щетиной приложил ему палец к губам:
– Молчи-молчи уж. Его, государыня, славно бы к награде представить – я тоже из этого взвода. Когда в ту ночь эта дрянь полезла – у многих нервы сдали, один парнишка с ума сошёл, а Дарг вот – нет.
Худой немолодой солдат с забинтованной головой ласкал Тяпку – и спросил меня:
– Леди Карла, дорогая, а скажите, вправду ли Холлир вернётся? Дружок мой, Холлир? Он прошение написал, его по прошению хоронить не стали, тело привезли – да ведь он совсем мёртвый… Осколок ему прямо в висок угодил. Небось не вылечишь уже?
– Я сама посмотрю, – сказала я. – И, знаешь, я обещать не могу, на всё Божья воля – но, быть может, и вернётся.
Надо было идти дальше, Оуэр явно имел в виду, что надо идти дальше, – но нас не пускали, в вагоне стало нестерпимо душно и тесно, сюда приходили из других вагонов те раненые, что могли как-то ходить. Сестра-ласточка кричала: «Мессиры, через пять минут начинается высадка, подъехали кареты медицинской службы, приготовьтесь», но её никто особенно не слушал.
Солдатам хотелось взглянуть на государыню.
Мы восхитились чудесными парнями с Жемчужного Мола, получившими страшные ожоги, – они потихоньку шли на поправку, хоть всё ещё были обмотаны бинтами сплошь, в щелях между бинтов только глаза блестели. Нам показали артиллериста, который подстрелил летающую тварь, – опалённого адским огнём, без усов, бровей и ресниц, волосы тоже сгорели, но он сказал: если бы пуля не угодила в лёгкое, вообще не уехал бы с фронта, пустяки это всё.
Они рассказывали истории о геройстве, хвастались, у них горели глаза – и ни у кого из них вообще не вызывало никаких вопросов искусственное тело Виллемины. Солдаты будто сговорились не обращать на него внимания – и смотрели на неё, как в принципе могли бы смотреть на юную королеву, которая пришла в санитарный поезд.
Они ничего не клянчили и ни о чём не расспрашивали. Просто дружно сообщали королеве, что она может на них положиться.
А я думала о Клае. Он не мог быть здесь, среди раненых – и мне становилось худо, когда я думала, что его могли поместить в холодном вагоне, среди мертвецов.
Пока я гостила у Иерарха, с Клаем общались Ольгер и Валор. Я не видела его несколько дней – и мне делалось худо, как только я вспоминала, сколько времени уже прошло с его смерти. Каково ему может быть сейчас.
Поднятый Клай. Может, и к лучшему, что в холоде, невольно приходило мне в голову.
Я не искала его взглядом, решила, что ещё не время. И вдруг увидела.
Перед ними расступились – перед ним и его другом Барном. Тяпка кинулась здороваться, молотя хвостом по всем, кто не успевал увернуться.
– Ох, Клай, как же я рада видеть вас! – воскликнула Виллемина.
А я взяла и обняла его.
С серым, заострившимся, высохшим лицом, с тёмными провалами глаз, с волосами как пакля, в новой шинели, с трудом улыбающегося губами цвета мокрого гипса.
Брата моего.
Чуть не разревелась.
Чтобы не зареветь, сказала:
– От тебя дохлым котом несёт.
– Дохлым львом, леди, – прохрипел Клай.
И слёзы всё равно потекли – как-то сами собой. Я еле их вморгнула.
– Ну так вот, – сказала я, повернувшись к Оуэру, – я его забираю и мёртвых тоже. Будем разбираться.
И дружок убитого Холлира посмотрел на меня с отчаянной надеждой.
Мы расстались с Вильмой на перроне, после того как проводили раненых. Их увезли кареты медиков – в больницу Святой Лалисы, которая теперь называлась госпиталем Святой Лалисы, – и, наверное, они заняли госпиталь целиком.
Виллемина разговаривала с легко раненными, пока носили на носилках тяжёлых, – и я тоже разговаривала… я, получается, их обнадёживала. Клай и Барн были рядом, как моя свита, – и Клай, мне кажется, вызывал у солдат смешанные чувства: смотрели они на него с восхищением, страхом, жалостью и надеждой одновременно.
