– Шалфей, розмарин, тимьян… – Садакат, наш смотритель и будущий предатель, срывает с грядки сорняк. – А тут, чтобы было совсем как в «Скарборской ярмарке», я посеял петрушку, но ее сгубили недавние заморозки. Некоторые травы менее выносливы. Ничего, я еще раз посею. В петрушке много железа. Вот здесь репчатый лук и лук-порей, эти всегда хорошо растут. И я возлагаю огромные надежды на ревень. Помните, доктор, какой ревень мы выращивали в больнице Докинса?
– Пироги с ревенем помню, – улыбаюсь я.
Мы разговариваем тихо. Несмотря на моросящий дождь и весьма хлопотливую ночь, Аркадий, мой собрат-хоролог, занимается гимнастикой тайчи среди миртов и кустов ведьминой лещины в садике на крыше.
– А здесь будет грядка клубники, – показывает Садакат. – Три вишневых деревца я опылю кончиком кисточки, ведь здесь, в Ист-Сайде, маловато пчел. О, смотрите! На клен-момидзи прилетел виргинский кардинал. Я купил книжку про птиц, так что я теперь их всех знаю. Вон там, на крыше монастыря, обосновались плачущие горлицы. А скворцы вьют гнезда у нас под карнизом. Правда, приходится все время за ними подчищать, но их помет – прекрасное удобрение, так что я не жалуюсь. А тут пахучие травы: душица, хойя. Эти шипастые прутики станут душистыми розами, шпалеру обовьют жимолость и жасмин…
Мелодичные волны англо-пакистанского говора Садаката постепенно выравниваются.
– Да вы просто волшебник!
Садакат мурлычет от удовольствия:
– Зелень всегда растет. Не надо ей мешать.
– Нам давно следовало бы устроить сад на крыше.
– Вы слишком заняты спасением душ, доктор. Вам некогда думать о таких вещах. Перекрытия пришлось усилить, вот это было сложновато…
– …но я нашел одного польского инженера, он предложил такие несущие конструкции…
– Ваш садик, Садакат, – просто оазис покоя, – прерываю я. – Он будет радовать нас долгие годы.
– Столетия, – говорит Садакат, стряхивая капельки тумана с буйных седеющих кудрей. – Вы ведь хорологи.
– Будем надеяться.
Сквозь узорную кованую решетку в монастырской стене видна улица четырьмя этажами ниже. По ней медленно ползут автомобили, тщетно гудят. Их обгоняют зонты, под которыми прячутся невидимые сверху пешеходы; зонты шарахаются в разные стороны, уступая дорогу любителям бега трусцой, движущимся, как всегда, наперерез движению. Примерно на одном уровне с нами на той стороне улицы старуха в шейном ортезе поливает бархатцы в ящике за окном. Пелена туч затягивает нью-йоркские небоскребы на уровне тридцатого этажа и выше. Если бы Кинг-Конг сегодня взобрался на Эмпайр-стейт-билдинг, здесь, внизу, в это никто бы не поверил.
– Тайчи мистера Аркадия, – шепчет Садакат, – напоминает мне о вашем волшебстве. Ну, когда вы вот так руками водите по воздуху…
Мы наблюдаем за Аркадием. Даже сейчас в движениях неуклюжего венгерского юнца с волосами, собранными в хвост, сквозят умения его прежней ипостаси, вьетнамского мастера боевых искусств.
Я спрашиваю своего бывшего пациента:
– А вы по-прежнему довольны жизнью?
Садакат взволнованно отвечает:
– Да! Доволен, конечно, но если я сделал что-то не так…
– Нет, что вы. Я не об этом. Меня иногда беспокоит, что мы лишаем вас друзей, жены, семьи – всего того, что обычно украшает нормальную жизнь.
Садакат снимает очки, протирает их полой вельветовой рубахи:
– Хорологи – вот моя семья. А женщины… Мне сорок пять, и я предпочитаю ложиться в постель с планшетом, смотреть по нему «Дейли шоу» или читать очередной роман Ли Чайлда, прихлебывая ромашковый чай. Нормальная жизнь? – Он фыркает. – У меня есть ваше правое дело, библиотека, в которой я еще не все изучил, сад, за которым надо ухаживать, и мои стихи, которые постепенно улучшаются. Клянусь, доктор: каждый день за бритьем я смотрю на себя в зеркало и говорю: «Садакат Дастани, ты самый везучий из шизофреников англо-пакистанского происхождения на Манхэттене, хотя ты не так уж и молод и даже начинаешь лысеть».
– Но если вам когда-нибудь покажется, – произношу я самым обычным тоном, – что вашу жизнь стоило бы переменить…
– Нет, доктор Маринус. Мне с хорологами по пути.
Но я никак не могу успокоиться:
– Вторая Миссия, Садакат. Безопасность никому не гарантирована. Ни вам, ни нам.
– Если вы хотите, чтобы я убрался из дома сто девятнадцать «А», воспользуйтесь каким-нибудь вашим магическим фокусом-покусом, доктор, потому что по собственной воле я от вас не сбегу. Анахореты охотятся на психически уязвимых людей. И если бы им подошла моя душа… – Садакат тычет себя в лоб, – то они вполне могли бы и меня захватить, верно? А значит, война хорологов – это и моя война! Да, я всего лишь жалкая пешка, но исход шахматной партии иной раз зависит и от одной-единственной пешки.
