В виде примера Алехин рассказал упрямому, но уже несколько растерянному пенсионеру историю из жизни все того же своего приятеля. Он стал большим человеком. Часто ездил в командировки. Там его хорошо встречали, всегда показывали что-нибудь интересное. Например, показали отечественную реку Обь. Это большая река. Если не считать Миссисипи с Миссури, самая длинная в мире. И вообще, «хороши вечера на Оби». Лето солнечное, вода зеркальная, шашлыки на палубе прогулочного катера, и скорость такая, что большой человек, приятель Алехина, невольно заинтересовался, запивая огненный шашлык ледяным пивком: «Встречаются ли на Оби мели?» – «А то! – ответили дружелюбные хозяева. – Обязательно встречаются. Течение – оно и есть течение. За всем не уследишь. Здесь намоет, там размоет. Природа». – «А зачем такая высокая скорость? – опасливо заинтересовался большой человек. – Ведь если воткнемся в мель, то небось, как птицы, полетим за борт». – «Даже еще быстрей, – ответили ему радушно. – Куда там птицам!» И шкипер подмигнул, не выпуская штурвал: но у нас все схвачено, не воткнемся. И в этот момент они и воткнулись. Сорванные с палубы страшным ударом, пассажиры летели над остановившимся катером как нестройная стая немного нетрезвых птиц. Стая эта галдела. Самым первым, официально вытянув руки по швам, летел головой вперед большой человек, приятель Алехина. Когда он пролетал над шкипером, единственным человеком, удержавшимся на ногах, потому что держался за штурвал, благородный шкипер решил спасти хотя бы его и, не отпуская штурвала, ловко ухватил летящего гостя за одну из его рук. Но большой человек, ни на секунду не замедлив движения, так и полетел дальше, а рука осталась в руках шкипера. Оторвалась, падла. И, увидев такое, доперев, что он такое учинил, шкипер рявкнул, как тифон океанского лайнера, и без размаха отправил столь ужаснувший его предмет как можно дальше от катера. Оторванная рука уже коснулась воды, когда над взволнованной поверхностью показалась мокрая голова большого человека. «Не бросай!» – кричал он. Но шкипер уже бросил.
– А чего? – настороженно спросил Евченко.
– А того, – прислушиваясь к странным звукам на лестничной площадке, объяснил Алехин. – Погорели все, кто плавал на катере. И хозяева погорели. И шкипер погорел. И гости погорели. А большой человек…
– Истек кровью? – испугался Евченко.
– Вы что, Кузьма Егорыч! У него же страховка! Он на нее новый протез купил, и еще кое-что осталось – на булавки.
– Давай, давай! – вдруг разволновался пенсионер. Что-то в его душе надломилось. – Давай, Алехин, не сиди, не болтай, работай! Я думал, что ты трепун, я тебе не верил, богом клянусь. Но теперь вижу, что ты мыслящий, думающий человек. Давай, давай! Я все хочу застраховать, Алехин. Личное имущество, личный транспорт, личную жизнь и смерть, и диких родственников, и квартиру. Что увидишь, то и бери на учет. Только давай на льготных условиях, Алехин, как много потрудившемуся персональному пенсионеру. Все вноси в страховой полис, ничего не пропусти. Поезда эти… Самолеты… Катера… – В крайнем возбуждении упрямый пенсионер бегал по комнате, как маленький обесцвеченный паучок уроподус. Про такого паучка Алехин прочитал в какой-то заумной книге. – Давай, Алехин, не сиди, работай, страхуй! Заодно и старый договор пролонгируем.
Но пролонгировать они ничего не успели.
За бетонной стеной раздался пронзительный женский крик.
Кричала Верочка.
«Неужели сантехники?»
На лестничной площадке никого не оказалось.
Алехин с разбегу высадил дверь Верочкиной квартиры и вместе с дверью ввалился внутрь. Диковато всхрапнув, упрямый пенсионер Евченко, выбежавший за ним, как синий габардиновый паучок, нырнул обратно за свою надежную дверь, в надежные, сплетенные за много лет сети. Тщательно заперев замки, он попытался дозвониться до сержанта Светлаева, но телефон сержанта не отвечал. Тогда упрямый пенсионер жадно прильнул маленьким жадным мохнатым ухом к бетонной стене, отделявшей его от сумасшедшей соседки.
Алехин хорошо помнил уютную Верочкину квартиру.
Уют и порядок. Прежде всего, уют и порядок. Вязаный половичок в прихожей, там же дивная вешалка, украшенная оленьими рогами, большое зеркало в деревянной оправе, на лакированных полочках народные игрушки, прялочки, медведи. Кухню Алехин из прихожей не видел, но отчетливо донеслось оттуда фырканье недовольного холодильника. Он будто пытался о чем-то предупредить, но какая-то сила наваливалась на него, и было непонятно, что, собственно, происходит в кухне. Зато была видна часть комнаты. Богатая литовская стенка. Книги. Дорогой хрусталь. На полу ковер – бельгийский, серо-коричневый.
Милый, уютный мир, навсегда запавший в сердце Алехина.
