Семен указал на рундук. На его крышке было выведено: «ПИЖМА».
– А «Челюскин»?
– Как бы не рядом оказался. На него, видать, и ушли стрелки.
– А это что? – со страхом спросил Джабраил, указывая на багровые отсветы, упавшие снаружи на толстые стекла иллюминаторов.
Выскочив на мостик, они увидели те же багровые отсветы и на мрачных, бесконечных, бугрящихся вокруг льдах. Гигантский огненный мост перекинулся через все небо. В полном безмолвии падали с небес на ледяную пустыню таинственные развевающиеся полотнища – зеленые, желтые, розовые, лимонные, лиловые. Вдруг, как звезда, вспыхнула в зените яркая точка, скрутилась в зеленоватую спираль и с быстротой молнии развернулась по всему горизонту. Одновременно с огненного моста вниз ударили розовые языки, как перевернутые фонтаны. Они вспыхивали, наливались изнутри огнем, и этот ужасный огонь, пронизанный странными бликами и вспышками, клубился над безмолвными мертвыми льдами, над ужасающей, ничем не нарушаемой тишиной.
– Какой сейчас месяц?
– Конец января.
– Вот видите, – непонятно заметил Семен. – Сейчас мы вызовем наверх машинистов и спецов. Бог не фраер, не выдаст…
И добавил, подумав:
– А я уйду.
– Куда?
– Не знаю. К чукчам.
– На чем это ты уйдешь?
– Найду нарты, лыжи. Должно быть снаряжение, уверен.
– А зачем уходить? – негромко спросил Джабраил. Он действительно не понимал Семена. – Здесь должна быть резервная радиостанция. Спецы ее восстановят, вызовем помощь.
– Сотрудников НКВД?
– Зачем? Американцев из САСШ. Они пришлют самолеты.
– Ну, ты, я вижу, контра! Точно, большая контра.
Семен не верил в какую-то там помощь. Раз бросили людей во льдах, значит положение парохода безнадежно. Чекисты знают, что делают. Они даже не застрелили меня. Сколько можно такой толпе прожить на вмерзшем в лед пароходе? Ну, пока есть уголь, пока машины работают, пока есть жратва, пока борта не продавило льдами. А потом все равно конец. С меня хватит ожидания, окончательно решил Семен. Уйду, затеряюсь среди чукчей. Второй раз тонуть не хочу, японского миноносца здесь не дождешься…
В этот момент мощно рвануло под левым бортом на корме, полетели обломки бревен, льда, клубы дыма.
Вот и ответ, понял Семен.
Чекисты начинили пароход взрывчаткой.
И заорал Джабраилу:
– К люкам!
Он знал, что в любой момент могли рвануть и другие заряды (вряд ли Михалыч и его люди ограничились только одним), но бросился на нижнюю палубу. Ученый горец и профессор, оглядываясь, трусили за ним. Ужасающее северное сияние на глазах бледнело, будто вылиняло от взрыва. Черный жирный дым медленно поднялся над загоревшимися на корме бочками с бензином. Если Михалыч видит отсветы этого пожара, он, наверное, доволен, подумал Семен.
В самом начале Отечественной войны Семен Юшин, пятидесятипятилетний боец народного ополчения, попал в плен под Смоленском. Он был ранен, но выжил. В памяти остались заходящие на бреющем «мессершмитты», резкие фонтанчики расплеснутой пыли. Ничего другого. В лагере бывшего марсового подлечили, точнее, хватило у него сил выжить. Так что в сентябре сорок первого вместе с другими пленными он попал в немецкий городок Шлюссендорф.
Ничем хорошим он Семену не запомнился.
Ну, разве что в баланде иногда попадались картофельные очистки.
А в конце сорок второго Семен оказался уже на территории Голландии.
Держали военнопленных в старинном форте, неизвестно когда построенном.
Мощные каменные стены, поросшие поверху рыжей травой и мелкими кустиками, кое-где поднимались на три, а то и на четыре метра. Сразу за стенами тянулся широкий ров, местами пересохший, а местами полный вонючей воды. Вдоль рва не очень часто, но стояли часовые, стрелявшие без предупреждения. Пули крошили камень, летела каменная крошка, люди испуганно втягивали головы в плечи.
