«Смотри, что они делают, – чуть слышно всхлипывал Яков. – Оставили нам только старушек. Я сам видел. В Минском гетто они выбрали семнадцать пар самых красивых девушек и женщин и построили в отдельную колонну. Они шли по улице оборванные, худые, но такие красивые, что я подумал: даже нелюди могут восхищаться красотой наших девушек и женщин. Но их повели в сторону кладбища, понимаешь? Нас специально выгнали на дорогу, и мы видели, как колонну сперва впустили на кладбище, а потом послышались автоматные очереди. Понимаешь? Они оставили нам только старушек. У них голые головы, добрые сердца, но они уже почти не ходят. Ты сам видел, что у них нет зубов, им всем по сто лет, они скоро умрут, а всех молодых девушек и женщин убили. Всех наших девушек убили. Они были молодые и красивые, но их уже нет, а старушки живут. Вдруг нам только таких старушек и оставят? Вдруг всех наших девушек и женщин убьют и у нас останутся только согбенные старушки с голыми головами? Наверное, немцы хотят, чтобы, потеряв девушек и женщин, мы возненавидели самих себя…»
«Так не может быть, браток», – тоже шепотом ответил Семен.
Ему не понравились эти ночные слезы Якова. Он не хотел, чтобы о слезах поляка узнал горбатый капо Гном. Но Якова вдруг прорвало.
«Они заставляли нас сжигать трупы, – шептал он из темноты. – Мы складывали трупы слой за слоем, а между ними сухие дрова. Квадратом, четыре на четыре. Под дровами специальную яму наполняли бензином. Однажды мы выложили такой штабель сразу из трехсот трупов, и среди них не было ни одной старушки. Одни только молодые женщины и девушки. Чтобы разжечь такой большой костер, немцы взрывали в канале термитную бомбу. Я уже никогда не смогу любить, понимаешь? Для меня все женщины и девушки пахнут только бензином и термитной смесью. Мы стояли вокруг этого костра и лопатами забрасывали обратно в огонь выпадающие части тел. Я все время закрывал глаза, но все видел…»
«Терпи, браток, – повторил Семен. – Пройдет время, и ты многое забудешь».
«Ты так говоришь потому, что не видел такого, – горячо зашептал Яков, размазывая грязные слезы по щекам. – А я видел. Они заставляли евреев ложиться по обе стороны выкопанного рва, животом на землю, так чтобы головы торчали над рвом. За каждым стоял стрелок с винтовкой „98“ с примкнутым штыком. Кончик штыка прижимали к затылкам лежащих, потом стреляли. А мы с лопатами стояли на подхвате… Понимаешь?..»
«Понимаю. Только никому не рассказывай об этом, браток, – еще раз повторил Семен. – Ты, оказывается, не поляк, как я думал, поэтому помалкивай. Радуйся хотя бы тому, что родился евреем, а ведь мог появиться на свет змеей. Пусть все так и дальше думают, что ты поляк».
«Ты меня не выдашь?»
«Я не выдам. Но капо Гнома надо убить».
Иногда он хотел спросить Якова: а кем был твой отец? В тридцать третьем году не он ли спас меня на «Пижме», заявив стрелкам, что я разбираюсь в радиоделе? Что-то неуловимо знакомое проскальзывало в манере Якова произносить слова, в выпирающих скулах, в кудряшках на висках.
Но Семен ни о чем не спрашивал.
Его воротило от любых воспоминаний.
Ученый горец и профессор успели открыть на «Пижме» трюмы.
Пароход тонул несколько часов. Кто знает, может, спецы (тот же Яков) смогли восстановить рацию и за ними действительно прилетели самолеты из САСШ. Семен был уверен, что кто-то с «Пижмы» спасся. Иначе странно зависал в воздухе неожиданный Указ правительства «Об ужесточении мер в отношении лиц, предпринимающих попытки незаконного перехода границы», появившийся в СССР осенью тридцать четвертого года. Этим Указом за попустительство и беспечность всем близким родственникам тех лиц, что предпринимали такие попытки, полагалось по десять лет строгого заключения с лишением прав и конфискацией имущества.
Значит, кому-то понадобилось заткнуть рты.
Почему бы не тем, кто, может, правда спасся с «Пижмы»?
Семен увидел страшный Указ, когда работал в передвижной Красной яранге, обслуживающей чукчей-оленеводов (чаучу) в заснеженной тундре. Како-мэй! Всякое в мире происходит. В Красной яранге было уютно. Семен сидел близко у очага и внимательно изучал политграмоту по учебнику, выпущенному в Москве центральным партийным издательством.
«У них, у капиталистов, экономический кризис и упадок производства, как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства, – у нас, в СССР, экономический подъем и рост производства во всех отраслях народного хозяйства.
У них, у капиталистов, ухудшение материального положения трудящихся, снижение заработной платы рабочих и рост безработицы, – у нас, в СССР, подъем материального положения трудящихся, повышение заработной платы рабочих и сокращение безработицы.
У них, у капиталистов, рост забастовок и демонстраций, ведущий к потере миллионов рабочих дней, – у нас, в СССР, отсутствие забастовок и рост трудового подъема рабочих и крестьян, дающий нашему строю миллионы добавочных рабочих дней…»
Приезжали бесхитростные чаучу, мышееды, пили чай.
