Маньо Семен (большой начальник) доходчиво рассказывал мышеедам о больших вождях Страны Советов. Чаучу кашляли, листали «Политграмоту», радостно тыкали пальцем в картинку: «Какой хороший человек, однако!»
Семен ругался и отбирал книгу: «Меня слушайте!»
Под черно-белой картинкой, изображавшей человека в военном мундире (в одной руке кривая сабля с нанизанной на нее жареной индейкой, в другой – огромный фужер с вином), было написано: «Кровавый Носке». Тонконогий генерал стоял среди множества трупов. Лаконичная подпись под картинкой поясняла: «Германский социал-фашист, кровью заливший восстание рабочих в 1919 году, убийца Розы Люксембург и Карла Либкнехта».
Отвлекая внимание чаучу, Семен показывал портрет бородатого Карла Маркса.
«Како-мэй! – дивились чаучу. – Однако зачем кольцо на шее?»
На шее мирового коммунистического вождя действительно висела золотая цепь с каким-то кольцом. Семен опять сердился: «Меня слушайте!»
В тридцать восьмом году, когда шла поголовная проверка чукотских стойбищ, Семен предъявил нагрянувшим в Красную ярангу чекистам справку, написанную им самим и заверенную его же собственной печатью. В справке указывалось, что носитель ее – совспец культработник Семен Гущин (фамилию изменил, а на имя рука не поднялась) является испытанным борцом за пропаганду советских идеалов.
На всякий случай он даже чекистам прочел лекцию о коммунизме.
«У них, у капиталистов, обострение внутреннего положения и нарастание революционного движения рабочего класса против капиталистического режима, – у нас, в СССР, укрепление внутреннего положения и сплочение миллионных масс рабочего класса вокруг советской власти.
У них, у капиталистов, резкое обострение национального вопроса и рост национально-освободительного движения в Индии и Индокитае, в Индонезии, на Филиппинских островах и так далее, переходящий в национальную войну, – у нас, в СССР, укрепление основ национального братства, обеспеченный национальный мир и сплочение миллионных масс народов СССР вокруг советской власти…»
Семен прочел эту свою лекцию так вдохновенно, что на суровых скулах сотрудников НКВД весело заиграл кровавый отблеск великих зорь. Они подтвердили справку еще одной дополнительной справкой, по которой позже, перед самой войной, уже покинув Чукотку, Семен получил самый настоящий паспорт. В Москве, правда, остаться не захотел, побоялся однажды встретить на улице Семена Михайловича Буденного. Понимал, что ходят они по разным улицам, но все равно побоялся, перебрался в Смоленск, где в самые первые дни войны его записали в народное ополчение, почти полностью расстрелянное на голом огромном поле вдруг налетевшими откуда-то фашистскими истребителями. Фашисты даже бомб не кидали, просто заходили стрекочущими, украшенными черными крестами парами со стороны солнца и расстреливали мечущихся людей из пулеметов.
«Евреи стали совсем глупые, – плакал в ночи Яков, растирая по щекам слезы. – Мой отец прятался в подвале. Ему было за шестьдесят. – (Значит, это не тот Яков, отметил про себя Семен.) – К обеду он заскучал и вылез на улицу. „Почему на наших улицах так тихо и пусто? – спросил он у местного полицая, которого хорошо знал. – Куда все подевались? Где они?“ – „Как это где? – рассердился полицай, он немного сочувствовал отцу Якова. – Всех ваших сейчас расстреливают у ручья за мельницей“. – „И Сара там?“ – „И Сара“. – „И мой брат?“ – „И твой брат“. – „И мои соседи?“ – „Я же говорю, все! Всех туда погнали! – рассердился полицай. – Уходи отсюда, глупый еврей“. – „Так это так получается, что я остался совсем один?“ – „Да, так и получается. Ты теперь совсем один“, – не стал врать полицай. „Ну, тогда я тоже пойду на мельницу“. И пошел… Глупые мы евреи… Все погибнем…»
«Молчи, браток».
Что-то похожее Семен уже слышал.
Ну да, о великой катастрофе, о гибели всех-всех когда-то говорил в твиндечном вонючем трюме парохода «Пижма» профессор Якобы Колечкин, ушедший потом подо льды Северного Ледовитого океана. Правда, профессор имел в виду какой-то страшный астероид, небесное тело. Он говорил, что настоящая катастрофа начнется с появления Царя-Ужаса, но выходило, что Яков тоже прав. Оставить одних старушек – разве это не катастрофа? В лагере ходили слухи, что русские отступили уже за Урал. Правда, для того, чтобы взять Берлин, думал Семен, можно отступить и за Урал. Мы часто отступаем, но потом все равно берем Берлин. По фашистской статистике, русских и евреев уже нет в живых, но Берлин мы все равно возьмем.
Однажды Семена и Якова не погнали на работу.
Заключенные колоннами ушли в поле, а их почему-то оставили в пустых двориках старинного форта, над которым висело теплое летнее небо. Из-за каменных стен сладко пахло скошенной травой. Семен незаметно кивнул Якову, указывая на дворики и переходы, в которых они прежде не бывали. Уходить без разрешения капо было опасно (он бы и не разрешил), но все время есть брюкву тоже опасно.
