Костры миров полностью

Да и куда спешить? Дети вырастут – разберутся. Лично у Алди детей никогда не было, но у него и ген-карты не было. У него теперь вообще ничего не было, кроме хромоты, зарубцевавшихся ожогов и смутных воспоминаний об ужасной и бесконечной боли. Надо привыкать к остальному миру, убеждал он себя. Никаких звездных центров не существует. Никакого Экополиса не существует. Не существует нежной Мутти и многих других когда-то дорогих ему людей. Не существует даже той новенькой, назвавшейся именем его сестры.

Приснилась, наверное.

Чтобы отогнать темную тоску, Алди жевал кору черного дерева.

Где такое растет, знала только мать Хайке, но никому не показывала.

Время от времени, обычно ночью, поднимаемая лунным светом, вытянув перед собой руки, она неслышно уходила в дикие закоулки станового хребта. Возвращалась с корой черного дерева, тогда устраивали праздник. Мелко истолченную кору заворачивали в мягкий, но нервущийся лист низенького кустарника и жевали медленно, передавая друг другу обслюнявленную жвачку.

Алди никак не мог понять, почему он еще не умер.

Обычно считается, что человек, попавший на Территории, живет не больше года, а вот он жил и жил. Медленно водил челюстями, поглаживал черный хрящ обгоревшего уха, пытался понять сосущую сердце тоску. Когда-то круглое лицо вытянулось, деформировалось, он боялся смотреть в стоячую воду. Он теперь никуда не спешил. Он пытался объяснить брату Зиберту, что звезды находятся очень, очень далеко, но при этом вполне достижимы. Брат Зиберт не верил. Отчаявшись объяснить, Алди просто пожимал шестипалую конечность брата. Потом мычал от боли. Невозможность что-то объяснить часто вызывала у него сильную головную боль. При таких приступах он падал на землю, судорожно обдирал сжимающимися кулаками холодную влажную траву. Извиваясь, ускользала рассерженная змея, больной горный суслик с высокого камня, трепеща, смотрел на дергающегося и стонущего человека.

«Не делай этого».

Но Алди полз к берегу.

Там в камышах, в волшебном раскачивающемся разлете серебрились тонкие, почти невидимые нити, как растяжки дымной смутной палатки, будто построенной водяным пауком. Сквозь некую сумеречность Алди прозревал нежную грудь, нисколько не напоминавшую отвислые груди матери Лайне. Ну да, трещинка на обветренной верхней губе, зато голос красивый. Вспыхивали серебряные нити, мерцали нежные перемычки, слышался хрустальный звон. Мир плавился, утончался. Эоловой арфой вскрикивал ветер, солнечные лучи, разложенные на спектр, богато украшали озеро.

«Не делай этого».

Сияние освещало тихие камыши.

Как сладкие стоны, разносились над заводями призрачные стрекозы, трепеща, указывали на что-то. Утопленники, правда, проплывали южнее, потому что высокий мыс разворачивал неторопливое течение. Но даже если утопленники покачивались в метре от волшебного ложа, это никому не мешало. Алди пускал сладкую слюну. Сердце громко стучало. Фиолетовые руки по эмалевой стене». Русалка Иоланда отрыгивала вкусную зелень. Ну да, трещинка на обветренной губе. «Она себе платье скроила из теней». Тихонько смеясь, Иоланда, как насекомое, отставляла одну тонкую ногу, потом другую. Она потирала шершавыми лапками, поводила зеленым плечом, смеялась.

Приятно шуршал хитин.

«Не делай этого».

Станции находились при Языках.

Сотрудников Управления можно встретить только на Станциях.

Алди знал, что искалеченному человеку места в Экополисе нет, но все равно страстно хотел добраться до Языков. Брат Зиберт мечтал о выступлении в Большом Совете, а он о Языках. Зачем торопиться? – успокаивал его брат Зиберт. По пальцам шестипалого получалось, что времени у них много. А рано или поздно на Экополис обрушится волна остальных. Тогда тебе и стараться не надо будет, успокаивал брат Зиберт. Тебя просто выбросит на разоренные Нижние набережные. Даже если будешь упираться, все равно выбросит. Посмеиваясь, пуская слюну, брат Зиберт приводил свои пять доводов и еще хитрее прищуривался: в запасе у него есть еще один. Храпел во сне усталый отец Вонг, всхлипывал отец Олдис – не просыпаясь. В огромной спальной зале сопели, вздыхали, причмокивали многие люди. Шуршали циновки, сплетенные из камыша. Редко, теперь уже совсем редко Алди представлял новенькую. Имя, правда, помнил. Гайя. Повторяя странное имя, прислушивался, как чавкает под лунной сумеречной паутиной, доедая утаенную пищу, брат Юлдис.

Есен-Гу.

Экополис.

Биобезопасность.

За знакомыми словами ничего не угадывалось.

Вторгались в усталое сознание пузыри ложной памяти.

В каждой избушке свои погремушки. Алди терпеливо поглаживал страшные рубцы на лице. Остальные есть. Они существуют. Они выкормили меня. Они вывели меня из гиблых болот, сбили месяцами мучавшую температуру, не дали умереть от холеры на берегах заиленных рек. Их не интересуют звезды, зато они охотно обсуждают мнимую или действительную свежесть Языков.

Это главное: добраться до Языка, вкусить блаженства.

Язык вкусный, специальная гильотина рубит его на части.