«Но воздух на Территориях везде зловонный, – потянул носом Алди, – а завтра будет еще хуже. И на детей надежда плоха».
«Ты говоришь совсем как Тэтлер».
«У вас сейчас совсем нехорошее время, – никак не мог остановиться Алди. – И лучше оно уже никогда не будет. Особенно если будете слушать старого Худы. Он поет о полном торжестве, но как такого торжества добиться? Как его добиться, если у вас все только болеют и умирают? И зачем устраивать большую медитацию, если Языки для вас выращивают в Экополисе?»
«Дети вырастут – разберутся».
Офицер Стуун ни разу не снял со рта специальную марлевую повязку, и голос его звучал глухо. Отряд между тем выехал на пригорок, и внизу открылся чудовищный поселок – грязный, дымный, с извилистыми разбитыми переулками, с рядами ребристых черных домов, с черными шатрами, окруженными зловонными лужами и канавами. Толпы неопрятных оборванных людей без всякого видимого порядка слонялись по кривым улочкам. Над плоскими заболоченными площадями, озаренными светом мутноватых фонарей, разносились раздраженные крики вьючных животных. Там фильтровали воду, сушили полезную траву, отжимали водоросли.
Немного подумав, офицер Стуун сказал: «Конечно, мы устроим медитацию»
И добавил: «Но прежде мы сами всему научимся».
И спросил: «Хочешь помочь нам?»
«Это как?» – удивился Алди.
«Тебе надо будет пойти в Экополис».
Сердце Алди стукнуло раз-другой, потом бешено заколотилось. «В Экополис? Зачем?»
«Говорят, там созданы банки спермы».
Офицер Стуун не ждал какой-то особенной реакции.
«О банках спермы нам рассказал офицер Тэтлер. Он Герой Территорий. Он знал, что нам надо делать. Мы устроим медитацию, а содержимое специальных сейфов реквизируем и вывезем в Южную Ацеру. Там сейчас совсем нет женщин, почему-то они перестали рожать девочек. Мы раздадим содержимое по лучшим семьям, и у нас снова появятся крепкие веселые девочки. Мы научим их любви и всякому такому. Об этом приятно думать. Но Экополис очень большой. У нас нет плана его улиц. Нельзя найти в Экополисе нужные нам банки сразу».
«Разве сперма принадлежит вам?»
«А кому она принадлежит?» – не понял офицер.
«Наверное, тем, кто сдавал ее на хранение. Ее ведь нельзя просто так забрать. Там охрана. Нужны документы. И там должны быть разные подписи и печати. Даже копии копий должны быть заверены».
«Нет, ты только смотри. Даже копии копий!» – обрадовался офицер Стуун.
И, весело постучав зубами, крикнул: «Копии ему подавай заверенные! Подписи и документы разные! О-ля-ля! Мохов, тащи этого долбаного в контору! Будешь по ушам бить!»
В третий раз вместо Станции Алди попал в некое местечко, отгороженное от Остального мира глухим становым хребтом. Густая холодная тень всегда падала на травянистую поляну, окаймленную редкими кустами, всегда почему-то желтыми. В массивном доме, сложенном из угловатых неотесанных камней, в многочисленных залах, комнатах, переходах и тупиках обитало множество людей. Сколько – точно никто не знал. Запомнить всех не было возможности.
Заправляла колонией старая мать Хайке.
Горбатая, ходила, загребая сухой ногой, по утрам подолгу расчесывала перед мутным зеркалом пепельные длинные волосы и все толковала про русалку по имени Иоланда. Про испортившиеся нравы, растрепанные нервы и про то, что у Иоланды трещинка на верхней обветренной губе. Будто бы русалка стала совсем ленива. Будто бы валяется в камышах в специальной переливающейся серебряной сети и никому нельзя к ней подходить. Будет плохо.
Мать Хайке непременно отыскивала глазами Алди: «Не делай этого».
Нынешние обитатели пришли в ущелье отовсюду. Некоторые издалека и по разным причинам. А уйти не могли по одному – памяти не хватало, не помнили, как попали в такое уединенное место. Некоторые, правда, указывали на сосенку, склонявшуюся с чудовищной высоты крутого обрыва: вот вроде спускались от нее, даже царапины остались на скальном склоне.
Но говорили без уверенности.
А как оказались наверху? Да кто же помнит!
Особенно настаивал на беспамятстве шестипалый брат Зиберт.
Наверное, хотел что-то скрыть. Зато со многими делился заветной мечтой: попасть в Экополис и выступить на Большом Совете. У брата Зиберта не было зубов, а понятных слов – еще меньше. Шесть пальцев на каждой руке и ноге придавали ему некоторую убедительность. Но край, откуда он был родом, славился мужчинами и с семью, и даже с восемью пальцами на руках. Очень удобно брать в ладонь сыпучее. «Как малый Гекатонхейр».
То, что брат Зиберт считал словами, были просто звуки.
