«Это правильно, – сказал Зоммер, откашлявшись. – Слабые должны умирать».
«А мне жалко. У матери Хайке этот человек был бы жив».
«Не имеет значения», – настаивал Зоммер.
И предложил: «Налей этого дерьма. Что-то мне совсем плохо».
Иногда Алди добывал немного коры черного дерева.
Он подолгу жевал гремучую смесь, отплевывал желтый сок, таскал крюками вонючие трупы ко рвам, не отказывался ни от какой работы. Воду брал только из старого колодца, рядом с которым дымили закопченные ангары спасателей. От воды несло овечьим дерьмом, она горчила, но Алди было наплевать. Кто-то рассказал ему о безлюдных величественных просторах, лежащих на севере. Можно пойти, но там полгода нет солнца. Алди боялся, что так долго не выдержит. Другой человек (теперь уже умерший) рассказал ему про волшебный Абатон – блуждающий город. Будто бы многие видели на рассвете его белые зубчатые стены. «Там высокий шпиль… Будто бутылка, забытая на столе…» А были и такие, кто даже касался ворот Абатона. «Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре, звякают клавиши…» Все чаще Алди вспоминал русалку Иоланду с трещинкой на обветренной губе. Она никогда не дышала на него перегаром. Только тончайшие сплетения нежных серебряных нитей, стеклянные стоны, невесомое трепетание стрекоз. Зрение и слух у Алди испортились, но и это его не пугало. В Экополис я вернусь только с Зоммером или с офицером Стууном, думал он. Мы устроим медитацию на берегах канала Эрро.
И сжимался от подозрений: я стал уродом.
Он не хотел больше находиться в городе, населенном тенями.
Ему повезло. За несколько часов до рассвета три больших
Так оно и получилось: санитарный патруль ничего не заподозрил, его даже отправили в пригород – поднимать добровольцев. Там за рощей больных тополей, покрытых вислыми отрепьями грязного вырожденного пуха, тянулись ветхие домики. Из одного пустого дворика Алди переходил в другой, двери были наглухо заперты, на стук никто не откликался. Правда, за стенами кашляли, опасливо перешептывались. Потом выглянул сумеречный старичок – зеленый, плешивый, с детскими глазами. По виду сытый, но глаза выдавали. Пахло гашеной известью, ракушками, тлением. Какая-то особенная блеклая радость чувствовалась во всем, но в каждом домике кашляли.
«Давно это тут?» – спросил Алди.
Старичок послушно покивал: «Давно».
«Тебе сколько лет?»
«Скоро тринадцать».
Несоответствие вида и возраста показалось Алди столь разительным, что он даже не ужаснулся.
«Разве ты не старик?»
«Многие тут выглядят так. Старение клеток идет у нас очень быстро, – объяснил старичок. – Уже при рождении мы биологически немолоды. Умираем, даже не успев полюбить. Но здесь нас учит любви одна очень хорошая женщина, – спохватился старичок. – У нас тут хорошо. Постучись. Это наша
Отмахиваясь от запахов, как от мошкары, Алди подошел к указанному тринадцатилетним старичком сборному домику и пнул ногой дверь.
«Уходи!» – крикнула женщина из-за двери.
«Это
«Ну да. Только зачем тебе?»
Кричащего понять всегда легче.
Алди сел на порог. Чего нельзя, того и на земле нет.
Он это знал. От него пахло потом и усталостью. Действие коры черного дерева кончилось, он чувствовал себя измученным. А от Гайи, распахнувшей дверь и вызывающе сложившей руки на огромной груди, несло ужасом и сбежавшим молоком. Впрочем, сарафан был чистый, хотя застиранный и в заплатках.
«Чьи это дети?» – вгляделся во тьму Алди.
«Мои, – вызывающе ответила Гайя, имея в виду светящиеся в глубине дома точки. – Двое от офицера Тэтлера, я жила с ним. Другие от других мужчин. Я даже рожала девочек, но они умерли. Есть такой вид бактерий, Гай. Они умеют опознавать женские зародыши и убивают их прямо на самой ранней стадии развития. Остались у меня мальчики. Их у нас много. А взрослых мужчин я пытаюсь учить любви, они тут к этому не способны».
«Ты и сегодня работала?»
«Конечно».
«Всю ночь?»
«Только первую половину».
Он понял, почему у нее почти свежий вид, и кивнул.
Но Гайя хотела, чтобы ее поняли правильно: «У меня
Алди покачал головой: «С тобой спят уроды!»
«Но ты тоже спал со мной».
«Со мной все иначе. А они берут тебя силой».
«Какая разница? От некоторых у меня дети. Сам видишь».
Он вспомнил нежную Мутти и ее зелененькие глаза. Как отлив изумруда. Ах, нежная Мутти, прелесть Мути, ты умерла бы от грязи и унижения, но задушила бы, непременно задушила уродцев, прячущихся в углах темной комнаты.
«Рожать уродов – преступление», – напомнил он.
