Не знаю, куда Ия звонила, я старался не глядеть, какой номер она набирает. Но там, куда Ия звонила, ее слушали внимательно. У меня сложилось такое впечатление, что фотографии давно уже находятся у тех служб, что трясли несчастного Славку.
Впрочем, мне было все равно. Я смотрел, какое на Ии узкое платье. Как она его надевает? А Ия говорила в трубку: «Эффект… Да, да, эффект второго порядка…» И еще: «Хвощинского не тревожить…» И еще, прикрыв трубку ладонью, не в трубку, а мне: «Куда там мастер Славка хотел в командировку поехать?»
Я хмыкнул:
– В Сингапур. Или в Новую Зеландию.
Мне безумно хотелось обнять Ию, но она, укорив меня взглядом, сказала в трубку:
– Хвощинский говорит, в Сингапур или в Новую Зеландию. Этого не надо. Это далеко. Пусть съездит в Ленинград. Ну да, в Ленинград. Если он настоящий мастер, Новая Голландия его ничуть не разочарует.
И повесила трубку.
– Кажется, Славке пошла пруха, – сказал я.
– Не думаю.
Мы замолчали.
Ия странно смотрела на меня.
Ее синие глаза потемнели.
– Это платье… – спросил я. – Ты сама его вязала?
– Сама.
– Оно мне нравится…
В темнеющих глазах Ии стояло обещание.
– Хочешь, завтра я приду в нем же?
– Хочу. – В горле у меня пересохло. – Как оно снимается?
Глаза Ии были полны тревоги, но и понимания, колебаний, но и нежности.
Но это не длилось долго. Она решительно повернулась спиной:
– Видишь, какая длинная молния?
Я целовал ее плечи – гладкие, круглые, поддающиеся под губами, ее нежную ровную шею, на которой когда-то начинали угадываться будущие морщинки, от них сейчас следа не осталось. Я задыхался:
– Ты, наверное, все можешь?
– Не все, – шепнула она.
Платье сползло с нее, как змеиная кожа. Ия сама оказалась гибкой, как змея. Мы задыхались, мы забыли обо всем, и в этот момент грянул телефон – пронзительно, настойчиво, нудно. Я не отпустил Ию. Пусть телефон верещит. Я сейчас дотянусь и разобью аппарат ногой.
– Не надо. Возьми.
Тяжело дыша, я дотянулся до трубки.
– Хвощинский! Какого черта? – Юренев был явно взбешен. – Почему эти фотографии прошли мимо наших спецслужб?
– Наверное, потому, что я не имею к вашим спецслужбам никакого отношения, – холодно ответил я.
– Ты шутишь!
– Как это шучу?
– А так, Хвощинский! Запомни! Мои службы – это и твои службы. Так было и так будет. А твоим дружкам я шеи поотворачиваю!
Вовремя Ия отправила мастера в Ленинград, подумал я и повесил трубку.
Я не мог сейчас злиться даже на Юренева. Я мог только дивиться – свету в окне, гомону воробьев за окном, тому, как быстро Ия успела разобрать постель.
– Рано смеешься… – В синих глазах Ии плавала непонятная мне печаль. – Это только начало…
Я не успел спросить – о чем она? Вновь грянул телефон.
Сейчас я его отмажу, хищно подумал я. Сейчас Юренев услышит от меня все, что я о нем думаю.
Звонил не Юренев.
– Ну ты! – Голос был мерзкий, грязный, с каким-то нечистоплотным присвистом. – Тянешь, ублюдок? Помочь, что ли?
Я ошеломленно повесил трубку.
– Это не все… – улыбнулась Ия печально. – Тебе еще будут звонить…
Я обнял ее, и телефон мгновенно сошел с ума. Он трещал так пронзительно, с такой силой, что его вполне могли слышать в холле.
Я не выдерживал, снимал трубку.
Ия зарывала лицо в подушку и смеялась.
Звонили из Госстраха: намерен ли я наконец погашать задолженность? Звонили из автоколонны: мой заказ, видите ли, наконец принят, а шифр контейнера я могу узнать в конторе. Звонили из детского клуба «Калейдоскоп» – там вырубило силовую сеть: почему, черт возьми, не идет электрик? Звонила некая девочка, не столь даже откровенная, сколь закомплексованная. «Придешь в „Поганку“? Там грибы дремучие, – гнусно ворковала она, волнуясь. – Правда не можешь? Жалко. Хочешь, я сама приду к тебе?»
Я целовал Ию, я видел, как темнели ее глаза, а телефон опять исходил визгом.
– Позволь, я разобью его.
Ия закрывала глаза, мотала головой:
– Нам надо быть сильными.
Не знаю, что она имела в виду.
Я опять и опять поднимал трубку.
– Ваш товарищ вчера, я понимаю, очень известный товарищ, часами в меня бросал. Он, когда рвался к вам, сильно ругался, я понимаю. Вот я и говорю совсем вежливо: вы, товарищ, не ругайтесь, вы такой известный, вас все знают, а он часами в меня бросал. – Швейцар деликатно кряхтел, вспоминая ночные подвиги Юренева. – А часы золотые иностранные. Они с боем и с музыкой. Я сейчас поднимусь к вам.
– Только попробуй, – предупредил я.
– Да это ж минуточка, всего одна минуточка, – засуетился швейцар. – Вы меня и не заметите. Минуточка, и я у вас.
– Сволочь, – сказал я негромко.
– Как-с? – не понял швейцар.
– Сволочь, – проговорил я негромко, но внятно.
– Виноват-с…
Ия смеялась. Я целовал Ию. Но что-то уже наполнило комнату, тревожное, темное, как там, на поляне под траурной лиственницей. Удушье, томление неясное, как перед грозой, даже смех тонул, растворялся в этом темном душном удушье.
В дверь постучали.
– Это швейцар. – Ия ласково погладила меня по плечу. – Прости его. Пожалуйста, не будь груб. Пожалуйста, не гоняй его по всему коридору. Он уже в возрасте. Обещаешь?
Я мрачно кивнул.
И приоткрыл дверь.
