Юренев замолчал, будто вспомнил что-то. Потом сказал:
– Ты появился здесь не случайно. Мы тебя действительно ждали. Мы знали, что ты обязательно появишься. Более того, мы знаем, что ты нам поможешь.
– Я? Чем?
– Послушай, – Юренев крепко взял меня за руку, – ты действительно включен НУС в систему. Ты не знаешь об этом, но ты включен в систему НУС давно, еще на Алтае. Подтверждение тому твое нынешнее появление в Городке, фотографии, даже откровенность дежурной по этажу. Что бы ты теперь ни делал, где бы ни находился, ты уже давно – часть системы. Ты, скажем, начал писать о чукчах два года назад, раньше ты о них даже не задумывался. Случайность? Не знаю. Ты подружился с Козминым-Екуниным, в некотором смысле ты был ближе ему, чем мы, его сотрудники, – я или Ия. Случайно? Не знаю. Но знаю, именно ты нужен нам сегодня, именно ты можешь нам помочь.
– А что говорят врачи?
– Врачи ищут причину. – Юренев взглянул на меня неодобрительно, ему явно не нравилось, что я не загораюсь его идеями. – Хроническое переутомление, сильнейшее потрясение, сложный наркоз. Все это я и без врачей знаю. Ну, естественно, какой-то сбой в мозговом обмене, какой-то фермент или белок воздействует, возможно, на скрытый механизм генной памяти, потому Андрей Михайлович и чувствует себя чукчей. Но неувязка! Есть неувязка! – Юренев даже остановился. – Современный индус при определенных обстоятельствах, ну, скажем так, в чем-то схожих с нашими, вполне может припомнить восстание сипаев, а современный монгол описать степную ставку Золотой орды. Это у них, так сказать, в крови. Но и Козмин-Екунин, соответственно, должен был припомнить нечто свое, связанное с его кровью, каких-нибудь древлян, боярские смуты, на худой конец – скифов. Но при чем тут чукчи?
– Не ори так.
– Ладно.
Он помолчал.
Он сказал, грубо даже:
– Займешься Козминым.
– Я не говорю по-чукотски, – сухо напомнил я.
– Дадим тебе переводчика. Записывайте все на пленку. Анализируйте каждую фразу. Вы должны вырвать Козмина из небытия. Разработайте набор ключевых фраз, дразните его, обижайте, если понадобится. Уверен, он как-то отреагирует на тебя, он тебя любил. Сам знаешь. Мы обязаны вырвать его из прошлого!
– Почему ты все время говоришь о прошлом?
– Да потому, что он и чукча не наш, а где-то из семнадцатого века, из первой половины его! – В голосе Юренева звучало искреннее возмущение.
Я промолчал.
Мы шли вниз по рябиновой аллее, то ускоряя шаг, то почти останавливаясь. Все это время мы были не одни: шагах в тридцати от нас медленно двигалась пустая черная «Волга». Так казалось – пустая, просто стекла тонированные.
– Эта ваша НУС, – я уже не считал нужным скрывать раздражение, – что, собственно, она делает?
Юренев ухмыльнулся:
– Отвечает на вопросы.
– Как?
– Очень просто. Ты спросил, она ответила. У нее даже голос есть, понятно, синтезатор речи. Главное, сформулировать вопрос верно.
– А если вопрос поставлен неверно?
– Этого нельзя допускать. Вопрос всегда должен быть сформулирован жестко и точно.
– Но если все-таки так случилось? – настаивал я.
– Вот тогда и начинают проявляться эффекты второго порядка. Фотографии из будущего, нелепые валенки для великана…
– …отмороженные пальцы, – продолжал я.
– И отмороженные пальцы, – без удовольствия подтвердил Юренев.
Мы подошли к коттеджу. Зеленая калитка, палисад, зеленая английская лужайка с постриженной ровной травкой – ничего тут не изменилось за два года. На плоском низком крылечке, заменяя перила, возвышался гипсовый раскрашенный лев, подаренный Козмину местным скульптором.
Два короткостриженых крепыша в кожаных куртках, не торопясь, прошли за березами. Они ни разу не посмотрели на нас, но я понял, что каждый наш шаг контролируется.
Знакомый холл, трость под вешалкой, гостиная.
Не знаю, чего я ожидал. Может, больничной койки, медицинских сестер, истощенного беспокойного старика под простыней.
Ничего такого здесь не было. Широкий дубовый буфет (в верхнем ящике когда-то лежали сигареты – для таких, как я и Юренев), на слепой стене несколько старинных литографий и лиственничная доска под икону – лик Андрея Михайловича под медным нимбом.
Великомученик…
В камине потрескивали, вспыхивали огоньки, лежала на полке медная закопченная кочерга, а на белой медвежьей шкуре (раньше тут ее не было), скрестив ноги, сидел чукча Йэкунин. Он завтракал.
Андрей Михайлович? Он, он.
Конечно он. И в то же время…
Болезнь резко обострила выпирающие скулы, желтый лоб Андрея Михайловича избороздили многочисленные морщины. Несмотря на духоту, он был обряжен в широкую, спадающую с худых плеч вельветовую куртку. Не в какую-нибудь там кухлянку, как можно было ожидать, а именно в вельветовую куртку. Такие же широкие вельветовые штаны, похоже, на резинке, на ногах стоптанные, разношенные тапочки.
