Ясное солнце. Ясная тишина. Автомобильные фургоны, поставленные буквой «Г». Где-то неподалеку мальчишеский голос: «Тор! Тор, твою мать!» Юренев высовывается из фургона:
– Хвощинский, гони его!
Я перехватываю неожиданного гостя за ручьем. Ему нельзя входить в расположение лагеря. Это совсем мальчишка, на ногах сапоги, на плечах расхристанная, заплатанная телогрейка. Лошаденку свою он держит под уздцы, строжится: «Тор! Тор, твою мать!»
– Встретишь медведя, что сделаешь? – Это любопытствует появившаяся у ручья Ия.
Она
– Ну, побегу, однако.
– А если медведь не захочет, чтобы ты побежал?
– Ну, все равно побегу.
Ия
Я выкладывался перед медлительной алтайкой в лавке древностей: давай мы купим все, а возьмем только штопор! Давай мы сожжем лавочку и спишем все на стихийное бедствие. На какое? Да хоть на землетрясение, хоть на вулканическое извержение, а хочешь, на метеорит. Или выходи за меня замуж!
Алтайка медленно улыбалась.
Она не может продать штопор.
У нее нет денег на сдачу. А Ия
С неловкостью, мучительной, как зубная боль, я вспоминал вечерние рассуждения о плазмоидах. Аналоги НЛО. Изолированные вспышечные потоки солнечной плазмы. Некие космические экзотические формы с замкнутым и скрюченным магнитным полем, способные самостоятельно преодолевать чудовищные расстояния, разделяющие Солнце и Землю. Как романтично! Шелестел костер. Попискивал, возился в кустах веселый удод – полосатый, как матрос в тельняшке, хохлатый, как запорожец.
Вспышечные потоки… Замкнутые поля… А вокруг степь, ночь в звездах, зарницы над Северо-Чуйским хребтом. Вечность. И в фургонах мерцал синеватый свет – НУС работала. Она помогала Юреневу искать следы проявлений своей собственной деятельности.
А Ия
Свет костра, поднебесная эйфория.
Плазмоид врывается в атмосферу Земли как метеорит.
Этакая магнитная бутылка, космический пузырь разрежения. Самая прочная часть плазмоида – носовая, говоря попросту, горлышко бутылки. Здесь магнитные силовые линии должны быть закручены так, чтобы обеспечить полное отражение зарядов плазмы. Вот деформация силовых линий там и начинается. Когда сжимание достигает критического уровня, магнитная бутыль схлопывается и происходит мгновенная рекомбинация водородной плазмы. Взрыв, затмевающий вспышкой солнце. Вот где, наверное, надо искать истинную разгадку Тунгусского феномена. Не метеорит, а именно плазмоид.
«Когда нам не мешали…»
Ночь в звездах, ветер, настоянный на чабреце, молчание высоких небес, далекие вершины, покрытые снегом.
«Когда нам не мешали…»
Я хорошо помнил последнюю ночь в нашем алтайском лагере. Первым услышал ломящихся к нам сквозь кусты людей, – кажется, Юренев. Да, он. Он же и первым вылез с фонарем из палатки:
– Хвощинский!
Я бежал вслед за ним, оскальзываясь на мокрой траве. Никогда еще посторонние не подходили так близко к нашему лагерю. Мы сперва услышали их, потом увидели – два алтайца, в сапогах, в неизменных телогрейках. Они вели за собой лошадей. Лошади испуганно шарахались от бьющего им в глаза света.
– Ну, помогай, – облегченно выдохнул пожилой алтаец, стаскивая с круглой головы шапку, заслоняясь ею от света. – Вот бабе надо рожать. Тухтур-бухтур! Помогай.
Второй для вящей убедительности хлопнул себя кнутом по голенищу.
– Нельзя сюда! – заорал Юренев. – Туда возвращайтесь! Туда!
Юренев задыхался.
– Почему нельзя? – удивился старший алтаец и почесал рукой редкую бороденку. – Почему возвращаться? Однако роженица у нас.
– Какая, к черту, роженица, с ума сошли! Нельзя сюда! – Юренев отталкивал, оттеснял алтайцев к дороге. – Туда идите! Там тракт.
Из темноты вынырнула полуодетая Ия.
– Баба, однако, – обрадовались алтайцы и потянулись к ней, волоча за собой упирающихся лошадей. – Ну, роженица у нас. Ну, совсем рожает. Дай машину, повезем роженицу в поселок.
– Нельзя! Нельзя! – отталкивал, оттеснял алтайцев Юренев, и тот, что был помоложе, рассердился.
– Помогай, однако. Машины нет, трактора нет, тухтур-бухтур, ничего нет. Как роженицу в больницу везти?
– Нет машины! – рычал, наступая на алтайцев, Юренев.
Он явно был не в себе, я смотрел на него с удивлением. Как это не дать машину роженице?
Но Юренев ревел:
– На тракт идите, на тракте много машин!
– Нельзя сюда, – подтверждала Ия. – Совсем нельзя. И нельзя на наших машинах возить людей.
– А газик? – подсказал я.
– Заткнись! – прошипел Юренев, зло отбрасывая меня к ручью. Я чуть не упал. – Заткнись! Тебя, дурака, не просят выступать.
– Там же роженица! Ты с ума сошел!
– Молчи! – Ия быстро зажала мне рот узкой ладошкой.
Она
– Молчи. Прошу тебя, молчи. Машины – это не твое дело. Тут и так… Все к черту…
Испуганные, ошеломленные алтайцы все-таки отступили. Какое-то время мы слышали в ночи перестук копыт, потом перестук смолк.
Я презрительно сплюнул: ага, штопор нам нужен!
Я не мог смотреть ни на Ию, ни на Юренева. Звезды. Дивная ночь. Вечность. Плазмоиды. В ту же ночь я ушел из лагеря.
