Чукча Йэкунин разжал кулаки и враз обессилел. Нижняя губа бессмысленно отвисла, глаза подернуло пеплом усталости.
– Он никого не узнаёт, – бесстрастно пояснил мне Чалпанов. – Он не понимает по-русски. Он живет в другом мире, у него там даже имя другое.
– Это не сумасшествие?
– Ну, нет, – сказал Чалпанов спокойно. – В этом смысле у него все в порядке. Он просто другой человек. Его мышление соответствует его образу жизни.
– Как он пришел к этому образу жизни?
– Не знаю, – все так же спокойно ответил Чалпанов, но глаза его обеспокоенно мигнули. – Об этом лучше с Юреневым.
– Да, да, – холодно сказала из закутка женщина в белом халатике. – Поднимитесь наверх.
Ей что-то в происходящем не нравилось.
– Нинупыныликин…
Не уверен, что это одно слово, но мне так послышалось.
– Поднимитесь в кабинет. Андрею Михайловичу нехорошо. Я должна сделать успокаивающие уколы.
– Ракаачек… – услышали мы, уже поднимаясь.
Чалпанов шепнул:
– Он на вас реагирует. А я вас сразу узнал, Дмитрий Иванович. – И заторопился. – Он, правда, на вас реагирует. Вот спросил: какой юноша пришел, а обычно новых людей не замечает. Он весь в другом времени, он прямо где-то там, в вашем романе. По речи его сужу. Келе, духи плохие, моржи, паруса ровдужные. Он Юрия Сергеевича за келе, за плохого духа держит.
– Не без оснований, – хмыкнул я.
– Ну что вы, Дмитрий Иванович, не надо так. Вы первый, кто на Йэкунина так подействовал. Только, знаете, он все-таки не береговой чукча. И не чаучу, не оленный. Что-то в нем странное, мне понять трудно. Вот жалуется: народ у него заплоховал. Жалуется: ветры сильные, яранги замело, в снегах свету не видно. А то взволнуется: большой огонь снова зажигать надо! Так и говорит: снова.
Поднявшись в кабинет, я удивился – в кресле у раскрытого окна сидела Ия. На ней была белая короткая юбка и такая же белая кофточка, удивительно подчеркивающие ее молодость, ее свежесть.
Юренев раздраженно и тяжело прохаживался по кабинету.
– Торома! – хмыкнул он, увидев меня. – Понял, как мы тут влипли? А ты – уеду!
– У меня билет заказан.
– Сдашь.
– Какого черта ты раскомандовался?
Меня злило, что Ия ничем не хочет напомнить мне о вчерашнем – ни улыбкой, ни взглядом. А еще меня злило то, что за окном постоянно торчал короткостриженый малый в кожаной куртке. Он был далеко, стоял под березой, но почему-то я был уверен – он слышит все, о чем мы говорим.
– Ладно, – сердито вздохнул Юренев. – Понятно, тебе хочется знать, чем мы тут занимаемся. Это твое право. Так вот, – он недовольно выпятил губы, – мы уже довольно давно ведем серию экспериментов, главным объектом которых является НУС. Какое-то время назад, я тебе говорил, у нас случилось непредвиденное: некий удар, взрыв, как ты понимаешь, неожиданный, разрушил одну из лабораторий. Одну из весьма важных лабораторий, – почему-то повторил Юренев. – В тот день с НУС работал Андрей Михайлович. Судя по разрушениям, НУС должна была сойти с ума. – Юренев так и сказал: «сойти с ума», как о человеке. – Или, скажем так, разрушиться. Но НУС продолжала работать! Мы даже не стали трогать разгромленную лабораторию, боялись нарушить связи, налаженные самой НУС. Я лично готов утверждать, правда, кроме интуитивных, у меня нет никаких доказательств, что тот самый взрыв был спровоцирован самой НУС. Она, скажем так, самостоятельно вносила какие-то коррективы в свою конструкцию. К сожалению, рабочий журнал, который заполнял в день эксперимента Козмин, оказался поврежденным, полностью мы не смогли восстановить почти ни одной записи. Короче, мы не знаем, какой именно вопрос Козмина вызвал «гнев» НУС. – Юренев опасливо покосился на меня. – Надеюсь, что ты понимаешь, что речь идет вовсе не о чувствах. Естественнее всего было бы расспросить саму НУС, но, похоже, начиная эксперимент, Андрей Михайлович ввел в программу некий запрет, некий ограничитель, касающийся меня и Ии… – Он изумленно моргнул. – В данный момент мы практически не контролируем НУС.
– А раньше вы ее контролировали?
Юренев и Ия переглянулись.
– Да, – наконец ответил Юренев, морщась. – Когда нам не мешали.
– Кто мог вам мешать?
Юренев подошел и встал против меня:
– Хочу, чтобы до тебя дошло: в систему НУС с самого начала входили четыре человека – Козмин-Екунин, я, Ия и ты. Ты этого не знал, таково было требование Андрея Михайловича. Он считал тебя очень важной составляющей эксперимента. И действительно, все было хорошо, пока тебя не стало заносить.
– Не понимаю.
