– Это еще что? Это еще как?
– Ну, как… – рак Авва многие человеческие слова воспринимал буквально, например слово «скотина», пока, правда, случайно высказанное Алехиным. – Как всякая троякодышащая скотина, – пояснил он без всякого кокетства, – я дышу так, и еще так, и еще вот этак. Ты на ночь сунул меня в таз с мыльной водой, гадость какая, а я доброжелательно беседую с тобой и мечтаю долго вести наши беседы.
Клешня рака стеснительно поднялась над стаканом, потом из-за другого края сверкнули черные бусинки-глаза. Они показались Алехину чрезвычайно умными, и это ему особенно не понравилось. Взял бы и вырвал с корнем! Но Алехин держался. Что-то заставляло его соблюдать вежливость по отношению к столь непривычному троякодышащему созданию. Не кусается, уже хорошо.
Но глаза – умные.
Это не нравилось Алехину.
Это беспокоило. Это навевало печаль.
Ну почему так, думал он. Почему Верочка на ночь вызвала сантехника, а не меня? Почему не верит мне? Я ведь почти не вру. И почему длинноволосый в узком переулке бил меня и все равно всучил говорящего рака? Почему пенсионер Евченко не желает пролонгировать страховку? А Зоя Федоровна такую летающую тарелку видела, что ее собственное отражение ей безнравственно подмигнуло. И домик мой никак не сносят. И Верочка объявила испытательный срок. Да что же это такое?
– Это еще ничего, – высунулся из-за стакана рак. – Будет хуже.
– Куда уж хуже?
– Есть куда, – рассудительно заметил рак. – К примеру, домик твой внезапно сгорит, а Верочка выберет другого самца. Или пенсионер Евченко напишет на тебя донос, а метелка Ася приведет к тебе всех своих сопливых детей. Или сержант Светлаев притянет тебя к суду за разглашение служебных тайн. Так что плюнь на всех.
– На кого это на всех?
– Да на всех сразу. На счастливчиков-соседей по девятиэтажке, на алкашей, хулиганов, гегемонов, кондукторов, упрямых пенсионеров, тупых сержантов, на членов правительства, – ровно перечислил рак Авва. – На всех подряд! В конце концов, Алехин, их много, а ты на Земле один. А потом купи билет и лети на Черное море. А я дам тебе в дорогу одну маленькую штучку. Ты выйдешь в море и запузыришь ее поглубже. Вот всем сразу и прилетит. Они еще пожалеют, что не ценили тебя.
– А за что меня ценить?
– Я – Авва, – с гордостью произнес рак.
Кажется, наглость рака не имела пределов.
– Я сейчас тебе так запузырю, – сказал Алехин, – что ты клешней не соберешь.
– А ты лучше подними трубку, – посоветовал рак, стеснительно топчась за стаканом. – Сразу успокоишься.
Телефон действительно надрывался.
Алехин поднял трубку, и из каких-то страшных неведомых глубин опять пахнуло на него ужасным подвальным холодом. Из глухих безымянных подвалов вечности, не пронумерованных никакими астрономами, услышал он знакомый голос:
И сразу отбой.
Но почему сны? Зачем сны?
Как объяснить печаль коротких и быстрых снов?
Почему в этих странных снах сходится все несхожее?
Алехину опять снился домик. Похоже, тот самый, который он получил как большой Герой. Крошечный милый домик в два этажа, с витой деревянной лестницей. Стоял он на берегу моря за аккуратным штакетником. В соснах, похожих на колючий рыжий укроп, возились неизвестные рукокрылые. На берегу жирно рылись в грязи илистые прыгуны. И все тут до самой последней былинки принадлежало Алехину. Это была его жизненная база. Навечно, как пирамида. Он всю жизнь возводил, и на вершине было начертано яркими лучами света – ВЕРА. Ни люди, ни время не могут сокрушить его базу, потому что имя ВЕРА, начертанное на вершине, включало в себя
и НАДЕЖДУ,
и ЛЮБОВЬ.
Алехин шел по узкой уютной дорожке, посыпанной желтым песком.
Он старался не шуметь, не скрипеть башмаками. Он видел в окне Верочку, она жарила на кухне что-то вкусное. Он торопился к Верочке, он жаждал Верочку, но чем ближе подходил, тем больше тревожился, потому что в знаменитой Книге было сказано: «Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною – ЛЮБОВЬ». А Верочка, наверное, никогда не слыхала про дом пира. Она стояла у открытого окна, потом крепкой грудью навалилась на подоконник и подставила ему влажные губы для поцелуя. Алехин жадно сжал Верочку, и она прижалась к нему, повторяя страстно: «Шлюссен, шлюссен, майн херр».
Алехину было хорошо. Обнимая Верочку, он знал: большой Герой победил. Но с кем, когда, где он боролся? Почему это мучило его даже во сне? Почему во всем чувствуется какая-то неправильность? Алехин, понятно, пытался вскрикнуть, проснуться, но несло откуда-то терпким колючим дымом, а Верочка обнимала его сразу всеми присосками, страстно шепча: «Шлюссен, шлюссен, майн херр». И ни с того ни с сего у Алехина начала отрастать борода. За считаные минуты она, как туман, покрыла все окрестности, а невидимая рука выставила перед ним огромную фотографию – совсем безрадостную, как он понимал. Опаленные деревья, печная труба над руинами. Это война, качал головой Алехин. Это настоящая война. И вдруг понял, что не война это, а руины его собственного домика…
Он проснулся, и запах гари не исчез.
