– Я борюсь за правду. Не мы к вам пришли, а вы к нам, вы хотите поработить нас, завоевать нашу землю. Вы воюете на нашей земле. Что вы от нас хотите? Поработить? Не получится.
– На москалей надеетесь? Они вам не помогут. Ваш президент уже трусит. Натворил с Крымом, на весь мир опозорился. Скоро вы сдадитесь, а потом мы пойдем на Крым. Население Крыма встретит нас с радостью.
– Как вас зовут?
– Йозеф.
– Йозеф, не будем тратить время на пустые разговоры. Выпустите меня, и я вернусь в Донбасс. У меня там жена, дети.
– Ваша жена в кутузке и дети тоже. Для того чтобы вам с ними увидеться, вы должны перейти на нашу сторону.
– Никогда! Вы – поляк? Странно, что поляки служат бандеровцам. Сколько польских граждан уничтожили бандеровцы после войны. И теперь поляки с вами или вы с ними?
– О, матка боска, я украинец, чистый украинец, а Лемберг вовсе не польский, а украинский город. Пан Болотянский, подпишите эту бумагу. Подпишите и вы на свободе, я обещаю вам. Жена, дети, ресторан, гербата все вам будет доступно.
– Что такое хрбата? Как это перевести?
Йозеф порылся в словаре и произнес:
– Чай.
– Я пью кофе. А хрбата пейте сами.
– Езус Мария! Твоя будет подписывать или нет?
– Нет, не будет.
Следователь Йозеф Кончиковский хоть и служил бандеровцам, но в душе не испытывал той ненависти к русским, которую внушали ему учителя типа Ирины Фарион. Он слушал рассказы деда о своем пребывании в сталинских концлагерях, о том что не все русские были звери, как того требовали их начальники, что среди следователей и охраны встречались добрые, сочувствующие люди. Они относились к полякам с сочувствием и уважением. Он понимал, что хунта затеяла несправедливую войну с собственным народом на юго-востоке.
– Пан Болотянский, если надумаете, постучите в окошко своей камеры, попроситесь ко мне, а пока вы свободны, – сказал Йозф, нажимая на кнопку вызова. Вошли два дюжих бандеровца и отвели Болотова в камеру. Болотов просидел еще две недели, пока однажды в сумерках его не вывели из камеры, не посадили в микроавтобус и не увезли куда – то. Ехали долго, без мешка на голове. На рассвете он увидел знакомые пейзажи и понял: его обменивают. Так оно и получилось на одном из блокпостов. Народный губернатор вернулся в Луганск и приступил к исполнению своих обязанностей. Вскоре приехала и жена с детишками. Сам факт обмена, показанный много раз по телевидению, говорил о том, что народная армия республики имеет определенную силу и с ней приходится считаться киевской хунте.
Руководство республики доказало свою состоятельность, свою моральную состоятельность. Арестованный хунтой Болотов не был забыт, он был освобожден из плена и приступил к своим обязанностям.
Ему не удалось увидеть съемки по телевидению, показанные еще тогда, когда он находился в сизо, когда его супруга выступала в поддержку мужа.
– Сейчас нам легче будет, – сказала супруга. – Революция значительно окрепла. Принят закон об образовании независимой республики и бандеровцам труднее выставлять свои претензии по поводу так называемого сепаратизма.
После Болотова Донецкими руководителями стали Захарченко, Пушилин и другие.
Когда государство на грани банкротства, оно прибегает к последнему опасному шагу, это его последнее дыхание – запускает печатный станок, т. е. печатает лишние деньги, которые ничем не подтверждаются и очень быстро превращаются в пустые бумажки.
– Разрешаю, – сказал Яйценюх. – Семьдесят миллиардов гривен напечатай, а семь принесешь мне. Я обменяю их на доллары и рассчитаюсь с одним немцем, который…, который построит завод для производства баллистических ракет с ядерными зарядами, коими мы снесем Москву. Она загорится, как коробок спичек. Мне скоро предстоит поездка в Берлин. Только эта информация и то, что завтра, нет, завтра не получится, надо сначала напечатать деньги, потом обменять, потом соображать, как переправить через границу, потом…, ах ты господи Боже мой, как я устал от этих нескончаемых государственных дел: ни сна, ни покоя. И никто не видит, как я тружусь на благо неньки Украины, одни только упреки слышишь. Не народ, а черти что, как говорил наш батька Степан Бандера.
– Есть! Хотя я и сам могу поменять и принести зеленые бумажки сразу, чтоб тебе не беспокоиться, – сказал председатель Центробанка Живешь Кучеряво. – Пять миллиардов гривен я обменяю для себя. Дачу не достроил в районе Одессы. Хорошо, что в Крыму не стал строиться, а то профукал бы денежки.
– А у меня в Крыму трехэтажный. На последнем этаже полы надо было поставить. Эх, ма! Как только вернусь из Германии, как отдам немцу деньги, сразу приступлю к возвращению Крыма. Крымчане спят и видят себя в составе вильной неньки Украины. Российская агрессия уже довела их до ручки. У нас там есть свои люди, они доносят. Одно мое слово, и в Крыму восстание и плакаты: дорогие братья, ослобоните нас от москалей!
Яйценюх явно разошелся, у него начался словесный понос, но Живи Кучеряво перебил его.
– Тогда возьми десять мульярдов из казны. Тебе же на освобождение Крыма нужны деньги, верно?
