– О! Молодец. Тогда так и запиши: для Крыма. А я у Германию слетаю, аки черновицкая птица, и дам команду: начинать!
– Я вот о чем думаю, – не унимался Живи Кучеряво. – Если даже, а может быть и такое, поскольку в наше время все может быть; так вот, если такое случится, шо Крым вернуть не удастся, эта сумма в десять мульярдов гривен, а что такое десять мульярдов? Тьфу – вот что такое десять мульярдов, они эти мульярды, можно будет оформить, как премию – и тебе и мине. Что мы, зря на Майдане с тобой стояли? Майдан это такое дело…чижолое дело. Жизнью поплатиться можно. Вон мой сверстник Мурло из Черновцов погиб. А ить имел хорошее поместье и бизнес у его процветал. Бросил все и приехал в Киев нас защищать, да погиб здесь.
Яйценюх поежился, высморкался в белый платочек и бросил его в урну, потом стукнул себя несколько раз ладонью по лысине и произнес:
– Пусть будет так. Тебе десятка и мне десятка, но с возвратом. У меня тут проект один прибыльный намечается. Уже через месяц я смогу вернуть всю сумму с процентами. А ты…ты управляющий банка, а в банке миллионы крутятся. Подбей там, чтоб все по нулям, мало ли как может сложиться обстановка. Чтоб при проверке, в случает чего, дебет с кредитом сходился. Сумму я жду после завтра к вечеру. В Германию еду к Ангеле Муркель. Влюблена она в меня, должно быть. Все названивает и так нежно: Сенечка, Сенечка, мой дорогой, слюнявый мой, хоть я вовсе не слюнявый. Один раз разговаривал с ней и в самый ответственный момент чихнул. Сам понимаешь, обрызгал ей лицо слюной, такой горячей, она даже поморщилась. Пока, давай, пожму твою крепкую долларовую руку. А, еще, это не забудь. Ни одна душа не должна знать, никто из нас, ни я, ни ты под дулом пиштоля не должен признаться в этой операции, направленной на благо неньки Украины. Ты понял, аль нет?
– Так точно. И…и чего там переживать, не в первый же раз мы с вами проворачиваем ткие дела. А дендеры… двадцать мульонов вам, восем – мне.
– Не дендеры, а тэндеры.
– Пущай тундеры, мне все равно, были зеленые потом…по два мешка каждому.
Как только главный банкир страны ушел, Яйценюх приказал паковать чемоданы и к шести доставить билет на самолет до Берлина. Паковать, правда, было особенно нечего. Килограмм золота в подарок Ангеле, два серебряных сервиза нужным людям и одна выделанная заячья шкурка.
Правительственный самолет был готов к шести вечера в назначенный день, он тут же поднялся в воздух, и как показалось премьеру, уже через двадцать минут был в Берлине, где его встречал посол Сосиська. Посол крепко обслюнявил премьера, но все косился на массивный чемодан. Что премьер в этот раз утащил из Киева, чтобы подарить этой вздорной бабушке Мурхель? Посол тут же моргнул Наливайразливайченко, тот понял, что это значит, и когда те отправились на ужин, тщательно осмотрел чемодан премьера. Все вещи были аккуратно разложены на диване, засняты точной аппаратурой, уложены на место и также перевязаны шелковыми шнурками.
Яйценюх пожелал посетить баньку, сказав послу, что ни разу в жизни не имел контакта с немками и не знает, какие они в постели.
– Все у них там, как у наших. Немки только более раскованы, более доступны, а это и хорошо и плохо. Обычно интересно то, что недоступно, либо кажется таковым.
Яйценюху хотелось здесь познакомиться, и он делал такие попытки, но дамы, сидевшие за столиком обычно попарно, смотрели на него пристально, потом разъярялись хохотом и говорили одно и то же: dumm (дурак). Он держал при этом руку в кармане, низко нагибался и уходил к своему столику, за которым сидел посол Сосиська.
– Хочешь, я подойду и скажу, кто ты есть, и успех будет обеспечен?
– Спасибо, Сосиська, не нужно. Премьер…это…это… знаешь, величина, а вдруг покушение, а меня завтра ждет Муркель, как она без меня, что она будет делать, если я не появлюсь?
– Да, ты прав. Но если давно у тебя никого не было, можем сходить в бордель, там такие красотки, закачаешься.
– Во, это другое дело. Давай собирайся.
На следующий день в два часа, когда он вышел из автомобиля и направился к входу во дворец, где обитала Муркель, толпа встретила его с плакатами: «Убийца, убирайся вон!», «Руки прочь от Донецка!» «Зачем убиваешь детей?»
Посол Сосиська схватил его за руку и прибавил шагу. Яйценюх так согнулся, что голова оказалась почти у ног, он боялся, что в его лысый кумпол полетит булыжник, как он тогда будет общаться с Муркель?
Охранник нес его чемодан, согнувшись. Два булыжника стукнули, получился звук похожий на битье стекол. Но Яйценюх не поворачивался. В посла полетел один камень, а в него, гада, ни один.
Канцлер встретила Яйценюха скупой улыбкой, но при этом сказала:
– Ты, Яйценюх, не сердись. Иногда и мне попадает. Вы в Киеве понимаете демократию в том ее виде, когда вы народ лупите по головам, а он молчит. А у нас все наоборот, нас, руководителей лупят, и мы обязаны молчать.
